Идеальный костюм

Порочно. Эти бёдра, выставленные напоказ, обтянутые тканью брюк. Каждая деталь, изгиб, складка. Они лишние сейчас, эти брюки. Но и та преграда, на которую хочется смотреть. Под ними ничего, оба это знают. Горячее ничего. Элайджа тянет за пояс на себя, подцепив парой пальцев. Верёвки крепкие, очень — достаточно, чтобы удержать гибрида. И штаны тоже, на удивление. А кожа у Клауса очень бледная, тонкая, видно все синеватые полосы вен и артерий, как напрягаются и расслабляются мышцы. Такой хаос вокруг, единственный, который Элайджа может допустить, чтобы не сойти с ума. Но ни звука, ни рыка в ответ. Пуговица в итоге сдаётся, отдавая ещё несколько сантиметров вниз. С замком приходится справляться своими силами. Вниз. Горячее, мокрое, твёрдое возбуждение. Он обхватывает член сухой ладонью, широким жестом, смазка тут же пачкает пальцы. Вновь ни звука, это какое-то проклятье, очередная игра. Ткань брюк вниз, до согнутых от напряжения колен, на которых стоит Клаус. Обнажая его всего, без тайны, без личного пространства и пресловутого «внутреннего мира». Элайджа сжимает член брата, почти выдавливая ещё немного смазки. Мажет по головке кончиками пальцев другой руки, собирая влагу. И переводит руку к его бёдрам, между ягодиц, от мошонки до копчика и обратно, задерживается на кольце мышц и медленно вводит пальцы внутрь. Клаус наконец издаёт звук — дыхание, чуть громче обычного, — не хрип и не стон. Два пальца уже внутри него, до конца: горячо и тесно. И медленно протискивается третий. Элайджа тянет вверх, а Клаус в ответ прогибается. Скрипит верёвка, слишком туго обтягивающая запястья. И напрягаются бёдра, очерчивая мышцы под тонкой кожей. Узость брюк позволяет увидеть, как выделяются мышцы икр, когда он чуть приподнимает ноги, поджимая пальцы. Обычно это непроизвольно, Элайджа знает, в ответ на удовольствие. Ноги Никлауса вообще отдельный вид искусства, особенно когда они разведены. Никто не заподозрил бы идеально выглаженный костюм и рубашку с завёрнутыми до локтей рукавами в том пороке, какой творят руки, в крови, в поту, в семени, которого касаются длинные идеальные пальцы. Тоже своего рода искусство. Элайджа делает это медленно, не потакая дикой природе Никлауса. Растягивает его без нужды, разводит пальцы, двигает по смазке. Мышцы легко принимают. И всех до него. Но особенно его. У Клауса в такие моменты раздражающе ровное дыхание. И влажные алые губы, он приоткрывает рот, чтобы дышать, потому что, очевидно, кислорода не хватает. А тело словно струна. Каждая клетка — эрогенная зона. Дотронься — и он уйдет от прикосновения, потому что это слишком. Гибрид голоден, и это прекрасно. Вновь скрипят верёвки и металл изголовья кровати, на котором они прочно обвязаны. Особенно медленно Элайджа вынимает пальцы. Кожа вокруг ануса покраснела, и мышцы силятся сжаться, блестят от смазки. Отпускает член, с которого тут же на мокрые простыни падает тяжёлая капля. Никто не течёт так, как Клаус. Руками не хочется трогать ничего, кроме салфеток. Он вытирает пальцы, ногти, педантично, до чистоты. Словно бы нет на его постели такого грязного зрелища. Замечает, что Клаус смотрит. Его глаза равнодушны, холодны, но губы… красные, блестящие, влажные. Вывернутые плечи наверняка свело судорогой. Никто не должен заподозрить идеальный костюм в пороке. Но Элайджа лишь скользит пальцами по линии пуговиц, расстёгивая их все. Медленно тянет пряжку ремня, толкаясь бёдрами вперёд, чтобы Клаус видел. Он сам возбужден так сильно, много, ярко. Однако, стрелка брюк не должна быть испорчена так, как тело Никлауса. Шлюха. Элайджа давит на поясницу Клауса рукой, заставляя выгибаться на грани естественности, показать всего себя. Обнажённого и скованного, но обладающего такой гордостью и самолюбием. Голого, возбуждённого, готового отдаться, но не отдавать. Всё ради собственного удовольствия. Его шея напряжена, Элайджа чувствует, когда ведёт рукой до линии волос, зарывается пальцами в кудри. Рвануть на себя, господи, сломать эту чёртову шею. И ещё каждый позвонок. Чтобы не было крови, но боль и изгибы совсем на грани. Прихватывает свой член под основание и толкается прямо внутрь, сквозь сомкнутые мышцы, за раз и до основания, чтобы до шлепка. Замирает и давит. А Никлаус, эта блядская шлюха, сжимает его, выставляет бёдра. Наверняка его колени бы сейчас скользили по простыни, если бы не брюки. Его трахают, вставляют самым грязным образом, используют, чтобы спустить внутрь. А ровное дыхание едва ли собьётся, или высохнут алые губы. Он принял свою низость и наслаждается ей так, что Элайджа завидует до чёрной смолистости в сердце. Души, он уверен, у них обоих никогда не было. Растягивает его своим членом, двигаясь внутри, пользуя тело, сдавливая и выламывая поясницу. А напряжённые бёдра и икры все равно могли бы стать достоянием какой-нибудь небольшой страны. Элайджа вжимается до боли самому себе, двигается быстро, так, как вопреки логике, не нравится Клаусу, даже слишком быстро. Хватает за волосы и тянет. А тварь все равно молчит, дышит через рот, закрывает глаза. И он чувствует сам, как в теле Никлауса всё тянет, какой тяжёлый узел вяжется внизу его живота. Всё, что его выдает, — сжатые в кулаки руки с белеющей натянутой кожей, содранной до крови на запястьях. Кричи! Но он не кричит и даже не стонет. Кажется, настолько уходит в своё удовольствие, тягучее и болезненное, что не думает ни о чём. Впрочем, это Элайдже ни разу не удавалось проверить за сотни лет — глаза Клауса пусты и бездонны. Его пресс, каждая мышца тела Никлауса напрягается — сейчас бы анатомию по нему изучать. Он гнётся до хруста и распахивает блядский рот, но не издает ни звука. Кончает так, что волна передаётся и Элайдже. Он-то позволяет себе громкое дыхание на грани хрипа. Никлаус кончает долго, много, замирает просто восхитительно. И внутри него становится нестерпимо жарко. Шлюха. Элайджа же всегда загоняет по самое основание внутрь и сливает, застывает памятником собственному терпению. Нравится думать, что он пачкает Клауса, сбрасывает его ещё ниже, топит в вязком пороке, унижает так, как никого в этой жизни. И не замечать, что тот на самом деле опускается добровольно. Они оба делают это чтобы испытать хоть что-то новое за тысячелетие приевшегося. Вынимает медленно. Из растянутого ануса течёт его сперма как очередное напоминание о падении. Столько раз пользованный Клаус, наверное, должен бы быть уже уничтожен. Элайджа вот уничтожен. Но тот кривит в ухмылке свои блядские влажные губы. Дыхание всё такое же ровное. Смотрит, как раны на запястьях немедленно затягиваются, стоит лишь оборвать верёвки. Чувствует, как к пальцам приливает кровь. Потягивается, не скрывая себя, своего тела, своего порока, на грязных простынях. Всё так же, как и сотни лет до того, пустыми, малость безумными глазами смотрит на Элайджу. А того передёргивает от диссонанса мыслей и чувств и липкости на коже. Содрать бы её. И мысли вон из головы. Идеальный костюм на вешалке у окна как единственный спасительный трос, раз за разом вытягивающий из смолы тысячелетнего первородного греха.