Твой последний шазам

Тоня Я проснулась от лёгкого удара по ноге. Окно было распахнуто и по комнате гулял чуть прохладный, наполненный сладкими ароматами цветов воздух. Снаружи доносился странный стрекочущий звук, словно в спицу велосипеда попала сухая ветка. На простыне лежало яблоко. И только я взяла его в руки, как следом влетело ещё одно и упало возле подушки. Я подобралась к окну. Амелин в длинных, напоминающих мамину зелёную клетчатую скатерть, трусах стоял внизу и, щурясь от отсвечивающего в стёклах солнца, целился в меня очередным яблоком. — Вылезай, — шёпотом сказал он. — А сколько времени? — Полшестого. — Боже, какая рань. А что случилось? — Утро случилось, глупенькая, — он выставил руки, готовясь меня ловить. — А что это за звук? — Сороки. Стащили где-то кусок мыла и теперь скандалят из-за него. Я нехотя натянула вчерашний сарафан, кеды и, перебравшись через подоконник, спрыгнула к нему. — Идём, — он потянул к калитке. — Тут есть одно место. Я как проснулся, сразу понял, что хочу туда сходить. Лет десять не был. В детстве думал, что там водится счастье. Правда. Мне бабушка рассказывала. Что оно крохотное, похожее на бабочек, и что рождается оно в капельках росы, нагретых на солнце. Поэтому, чтобы поймать его, нужно встать очень рано. Затаиться и ждать, тогда оно само сядет на тебя. Мы, когда с дедом на рыбалку ходили, всегда шли мимо этого поля, на нём цвели васильки и роса сверкала бриллиантами. Там полно счастья, это точно. Я с лёгкостью представила его маленьким, восторженным и верящим во всё подряд. Пожалуй, стоило проснуться в такую рань, чтобы узнать, что он и сейчас может быть таким. — А я в детстве думала, что счастье — это мёд. Не знаю, почему. Увидела глиняный горшок с надписью «Счастье». Но потом открыла и оказалось, что это мёд. А мёд я не люблю. Мы шли в другую от коттеджей сторону. Туда я ещё не ходила. Дорога вела до края деревни и разветвлялась: одним концом сворачивая в светлый березняк, другой — раскатанная колёсами машин колея петляла среди бескрайней зелени полей и исчезала где-то впереди, за облаками. Солнце уже припекало. Песчаная дорога пылила. Шиповники вдоль дороги отцветали, но их запах всё ещё стоял в воздухе. Громко жужжали шмели. — Хорошо летом, — сказала я. — Так хорошо. Даже счастье ловить не надо. Достаточно просто идти всегда по этой дороге вон к тому лесу и не оглядываться. — А за тем лесом как раз и живёт счастье. И мы к нему уже скоро придем. Чёрт, — Костик остановился и рассеянно взъерошил волосы. — Я знаю столько стихов про всякое дерьмо, а про счастье ничего. Нет. Стоп. Знаю: Есть счастье у нас, поверьте, И всем дано его знать. В том счастье, что мы о смерти Умеем вдруг забывать. Не разумом, ложно-смелым. (Пусть знает, — твердит свое), Но чувственно, кровью, телом Не помним мы про нее. Его голос звучал так, словно это не стих, а просто история, которую он мне рассказывает. — О, счастье так хрупко, тонко: Вот слово, будто меж строк; Глаза больного ребёнка; Увядший в воде цветок, И кто-то шепчет: «Довольно!», И вновь отравлена кровь, И ропщет в сердце безвольном Обманутая любовь. — Ты сам это сочинил? — Нет. Зинаида Гиппиус. — Прямо, как ты. — Нет, лучше б из нас на свете И не было никого. Только бы звери, да дети, Не знающие ничего. — Странно, что не ты. В точности твоя тема: что лучше ничего не знать. — Потому что это правда, — он взял меня за руку и повёл. — Бог же выгнал Адама и Еву из рая вовсе не за секс, а за то, что они узнали то, что им не положено. Думать начали. Понимаешь? А рай — это когда не думаешь ни о чем, а просто живёшь. — И не оглядываешься. — Да. И не оглядываешься. С дороги вспорхнули купавшиеся в песке воробьи. — А давай где-нибудь велики раздобудем и поедем кататься? — предложила я. — Уедем туда, где тебя никто не знает и будем спокойно гулять, а вечером вернёмся. — Где это мы их раздобудем? — Ну не знаю… У Алёны наверняка должен быть и не один. Она вроде к тебе хорошо относится. — Нет, — он сжал мои пальцы. — Мы не будем ни у кого ничего просить. Давай, хотя бы сейчас не думать ни о чем кроме сейчас? По небу неспешно плыли белые фигурные облака и маленькие ватные лоскутки вокруг них. — Хочешь, скажу, о чем ты думаешь? — Попробуй. — Ты думаешь о том, что нам вместе очень хорошо. — Возможно… — А знаешь, почему я догадался? — Даже представить не могу. — Потому что я сейчас тоже об этом думаю. Прижатые ладони вспотели, но расцеплять руки не хотелось. Только потом, когда у Костика развязался шнурок, и он присел, чтобы его завязать, я вытерла ладонь о подол сарафана. — Твой ожог похож на пятно Роршаха. — Серьёзно? Какое? — Разве у них есть названия? — Нет. Но я с ними отлично знаком. На что оно похоже? — Они все похожи на злобных монстроподобных мотыльков. — Монстроподобный мотылек — это образ отца. Я про эти пятна всё знаю. Кстати, Роршах умер в тридцать восемь лет от аппендицита. — Ты никогда не хотел найти его? — Роршаха? — Отца. — Шутишь? Как я его найду? — Мила уже и лица его не помнит. Но она всегда мечтала отыскать его, чтобы алименты платил. Только это дохлый номер, — резко выпрямившись, он закрыл мне рот ладонью. — Договорились же не оглядываться. Мы вошли в березняк и, наслаждаясь каждым глотком его утренней прохлады, неторопливо добрели до большой лесной поляны, заросшей дикими травами и цветами. Солнце заливало её целиком и всё вокруг будто светилось. Но Костик растерянно заозирался: — Не, это не то. Странно. Наверное, нужно подальше пройти. Прошли ещё немного, но никаких других полей поблизости не было, поэтому вернулись. — Это не может быть то место. То поле было огромное, на нем цвели ромашки, колокольчики и васильки, и повсюду летали бабочки, а это какая-то обыкновенная дикая поляна. — Вон василёк, — среди высокой травы я увидела синюю звёздочку. — Это цикорий. — А вон ромашка и пижма. Но он всё равно стоял с лицом ребенка, которому только что сообщили, что Новый год отменяется. — Слушай, ты вырос и поле слегка уменьшилось. Это не страшно. Счастье же никуда не делось. Видишь, как всё блестит. Значит, роса ещё есть. Я осторожно шагнула в заросли и пошла вперед. Отовсюду вылетала потревоженная мошкара. На локоть приземлился малюсенький кузнечик. По голым ногам скользили влажные стебли. Кеды вмиг промокли. — Всё. Здесь, — скомандовал он, когда мы были почти на середине. Примял ногой траву и прямо там и упал, раскинув руки в стороны. Я осторожно опустилась на колени. — Почему человек так устроен, что ему всегда всего мало? — Костик смотрел на ватные облака и улыбался. — Вот я, когда тебя в первый раз увидел, подумал — как было бы здорово встретить её ещё раз. А потом после знакомства,только и мечтал, чтобы ты перестала злиться на меня и думать, что я маньяк. В Капищено я уже начал надеяться на что-то и фантазировать разное… А теперь… Теперь мне всё равно не достаточно. Я даже не знаю, чего именно. Я хочу, чтобы ты смотрела только на меня, разговаривала только со мной, купалась, танцевала и картошку чистила только со мной. Мне просто интересно, это оттого, что у меня эмоциональная нестабильность или у всех так? — Конечно, только у тебя. Какие могут быть сомнения? — я сорвала самую длинную травинку с пушистым колоском на конце и дотянулась ею до его живота. — Почему Якушин никак не уедет? Который день собирается и всё ещё здесь. Он попытался поймать щекочущий колосок, но я успела его отдёрнуть. — У них же с Лёхой соревнование из-за Алёны. Просто скажи ему, и он точно уедет. — Не хочу. — Странные вы. Вроде и общаетесь временами нормально, иногда даже хорошо, но всё равно между вами какая-то стена. Колосок снова пополз по животу, груди, шее, перебрался на подбородок, и, чтобы достать до носа, мне пришлось привстать. — Это не стена, Тоня. Между нами ты. Не понятно, что ли? — он терпеливо игнорировал прыгающую по лицу травинку. — Если честно, то нет. Чего тебе волноваться, если мне до него нет никакого дела? — Интересно, как я могу не волноваться, если знаю, что ты была от него без ума и вижу, что ему есть дело до тебя? — Мы договорились не оборачиваться, Амелин! А если будешь бесить, то я вообще уйду, — я сломала пополам стебель колоска и, выкинув его, села прямо на землю. — Тише ты. Всё счастье распугаешь, — он приподнялся. — Слышишь, оно уже где-то близко? Только ответить я не смогла. Острая, жгучая боль огнем вспыхнула на правой ягодице, но не успела я встать, как обожгло и левую. От моих жутких криков счастье, если оно и водилось здесь, точно попряталось. Амелин подпрыгнул вместе со мной. — Что? Что случилось? — Меня кто-то укусил. Боже, как горит! — Где? — Сзади. — Давай посмотрю, может экстренная помощь нужна. Но я намертво вцепилась в подол. — Тебе смешно, а мне дико больно! И тут я заметила муравьёв. Они были и на ногах, и на сарафане, и даже на плече. Я принялась истерично стряхивать их с себя. Амелин усердно помогал. — Ничего страшного. Считай, что укол. Муравьиной кислотой. Она, кстати, полезная. Замедляет процессы старения и разложения. — Шикарно! Теперь моя пятая точка не будет стареть! Всё, идём домой. Нет тут никакого счастья. Только сволочи-муравьи. Широкими шагами я шла назад, Амелин еле поспевал следом. — Стой, Тоня, не двигайся! От резкого оклика я застыла, как вкопанная. Он поднял вверх ладонь, как бы призывая к спокойствию, а затем медленно, с очень сосредоточенным лицом, подобрался ближе. Осторожно наклонился, а потом, резко обхватив обеими руками меня под коленки, поднял: — Я поймал! Поймал! Я поймал счастье. Но когда я злая, со мной так шутить нельзя. В подобные моменты я себя совершенно не контролирую, и мы естественно упали. Не то, чтобы больно, но с учётом муравьиных укусов — обидно и неприятно. Реакция у Амелина оказалась хорошая, или я просто долго заносила руку, потому что если бы он немедленно не отпрянул, я бы засветила ему прямиком в нос. Откатившись от меня подальше, он расхохотался в голос. Я была настроена более, чем решительно, но он уже выставил руки вперёд, как бы приглашая в свои объятия, и мне пришлось отступить. — Придурок ты! Как был, так и остался. — Но придурок же лучше, чем козёл? Ты сама сказала. — Иди к чёрту. Мы выбрались на дорогу. — Это ты из-за Якушина так разозлилась? — Это ты из-за него так разозлился, что со вчерашнего дня успокоиться не можешь. — Не могу. Всю ночь не спал. Правда. Как он тебя кидал в воду — нормально, а я сразу — придурок. — То вода, Костя, а это земля, если ты не в курсе. — Правда? Вот это новость! Откуда нам, придуркам, это знать? Так, переругиваясь, мы выбрались на дорогу и дошли до развилки, ведущей к деревне. — Ну-ка, ну-ка, — он вдруг пристально уставился на меня. — У тебя что-то странное под глазом. — Ага. Я типа совсем дура, чтобы на одни и те же приколы покупаться. — Правда, давай, посмотрю. — Спасибо, обойдусь. — Нет, глупенькая, сейчас серьёзно. Я остановилась и попятилась. — Только подойди и врежу, мало не покажется. — Я ничего не буду трогать, просто посмотрю. Честно. Амелин направился ко мне, и я, развернувшись, бросилась в сторону соседней улицы. Но пробежать успела совсем немного. Он быстро догнал, обхватил сзади и попытался заглянуть в лицо. Громко закричав, я наклонилась, чтобы освободиться от захвата. Пару минут мы так яростно возились, и мне уже стало совсем смешно, как вдруг из дома, рядом с которым мы остановились, выскочили двое и бросились к нам. Один — атлетичный молодой мужик в грязной майке тут же заломил Амелину руку за спину и, наскочив сзади, уложил на землю, как арестанта. А второй, пацан лет четырнадцати небрежно, отпихнув меня в сторону, сказал: — Иди домой. Мы с ним разберемся. Амелин сдавленно выругался, и мужик прижал его сверху коленом. — Повякай тут ещё. — Вы чего делаете? — всё произошло так быстро, что я ничего не могла понять. Пацан повернулся в сторону своего дома: — Маааам! Васька его словил. — Мы просто играли, — я толкнула Ваську в плечо. — Отпустите его. — Ещё скажи глаз не он тебе подбил. — Какой глаз? Я поднесла руку к лицу, потрогала оба, но ничего не почувствовала. Амелин дёрнулся, пытаясь спихнуть Ваську. — Слезь. — Лежи тихо, — басовито велел тот и прижал его лицом прямо к дороге. — Маааам, — снова заорал пацан. — Чё делать-то? Он ходил возле них кругами, будто примеряясь куда бы лучше пнуть Костика. — Вы совсем больные? Мы просто шутили, — я сама была готова его пнуть. — Ничё не знаю, мама сказала ловить урода, — заявил пацан и как-то чересчур бессовестно уставился на меня. Проследив за его взглядом, я увидела, что из-за возни вырез дурацкого сарафана распахнулся, и я стою перед ним чуть ли не с голой грудью. Натянула подсолнухи на место, пацан усмехнулся, но мне было не до разборок с ним. — Эй, Вась, прости, — прохрипел Амелин. — Я не люблю парней. Нет, я не против геев. Но это выбор каждого, вот честно, мне просто девчонки больше нравятся. Извини. Ничего личного. Короче, убери от меня руки. — Не понял, — пробубнил Васька косо глянув на меня. — Ты это на что намекал? — А я и не намекал. Прямым текстом сказал, что… Васька злобно ударил его кулаком в бок. — Ты кого геем назвал? Я два года в ВДВ отслужил! — Тогда, может, слезешь с меня уже? Васька нехотя поднял Амелина. Половина его лица, грудь и живот были в песке, в некоторых местах отпечатались камушки. Я торопливо принялась их отряхивать, а Костик расплылся в довольной улыбке. В этот момент из дома вышла женщина. Высокая, очень худая, с длинным носом и узким бесцветным лицом. Плечи у неё были настолько худые, что она напоминала ходячую палку. — Так, — без неприязни или раздражения она по-деловому оглядела Амелина, затем повернулась ко мне. — Мы сейчас вызовем полицию. Сходи, предупреди своих, скорей всего в отделение придется ехать. Заявление писать. — Какое ещё заявление? — Ну как? — она упёрлась в меня рыбьим взглядом. — О нападении, естественно. — Вы всё неправильно поняли. Никто ни на кого не нападал. Мы просто возились. Играли. Валяли дурака. Я уже и не знала, как объяснить и оправдаться. — Но подожди…, — женщина задумалась, внимательно всматриваясь в Амелина. — Это же тот девиантный подросток. Валентины Владимировны внук? — О! Девиантный. Моё любимое слово, — воскликнул Костик. — Да, это я. Женщина удивлённо раскрыла рот, будто не ожидая, что он умеет разговаривать. Я взяла его за руку. — Он мой друг. Парень. Амелин ощерился, как настоящий псих и зарычал на Василия. — Вася, отпусти, — велела женщина. — У идиотов и игры идиотские. Василий мигом отошёл, я показала пацану средний палец и вся семейка преспокойно вернулась к себе во двор. Послышался звук запираемой калитки. — Я предупреждала, что игры идиотские, — сказала я, когда уже, отсмеявшись, мы пошли домой. — Но они даже не разобрались. — Потому что я — это я, — сказал Костик совершенно спокойно. — Чёрт. Мне кажется, ты тут во всей округе самая популярная личность. Тобой, наверное, маленьких детей пугают. Внезапно он остановился, развернул меня к себе и с чувством произнес: — А глаз у тебя всё-таки зачётный получился. Оказалось, что в глаз меня укусила какая-то мошка, и на следующий день он так распух, что я едва его открывала. А тем же вечером произошел ещё один неприятный эпизод. После ужина мы все собрались на улице под яблоней. Лёха развалился в раскладном кресле с телефоном, мы с Костиком качались в гамаке, Саша вытянулся во весь рост на лавочке. Сначала послышался громкий удар, а за ним звон. Якушин подскочил. Лёха насторожился. Амелин продолжил раскачиваться, как ни в чем не бывало: — Ну вот, началось. — Что началось? — не понял Якушин. — Всё тоже. Как это обычно бывает. Вилы, горящие факелы, самосуд. — И ты это так спокойно говоришь? — вытаращился Якушин. — А чего нервничать? Покидаются и уйдут. В тот же момент раздался пронзительный свист и выкрики. — Слушай, ну так же нельзя. Чем больше ты это спускаешь, тем больше они наглеют, — в поисках поддержки Якушин посмотрел на меня. — Нужно дать отпор. Поставить их на место. Я вспомнила женщин на карьере, волосатого мужика, Ваську, страховщицу. — Дать отпор, это значит развязать войну. Стоит Косте сделать что-то не то, как они тут же побегут на него очередное заявления писать. А может, что похуже устроят. — Ну, не знаю, я бы не позволил такое по отношению к себе, — Якушин с вызовом посмотрел на Амелина. — А ты… Ты… То ли ты их боишься, то ли тебе это нравится. Ничего на это не ответив, всё так же спокойно, Амелин поднялся, вытащил из джинсов ремень и направился в сторону калитки. — Ты куда? — я вскочила за ним. — Пойду задушу кого-нибудь, — от темноты его взгляда по спине пробежали мурашки. — Чтобы вы все уже отстали от меня. — Перестань! Я ничего такого не говорила. Я же понимаю. Я за тебя. Я не думаю, что ты боишься. — Думаешь, — сказал он уверенно. — Не ходи за мной. — Эй, тихо-тихо, — Лёха вылетел из кресла и в два шага подбежал к Амелину. — Не надо резких движений. И провокаций тоже. Затем развернулся к Якушину. — Тиф, мой кореш, два года так отсиживался, чтобы его из школы не вышибли. Нет ничего проще, чем замутить гимор, а сидеть и терпеть, когда всех урыть охота, это нужно силу воли иметь. Костян прав. Нафига ему эти траблы? Быстрым движением Лёха забрал у Амелина ремень. — Для таких случаев друзья имеются. И не успели мы и глазом моргнуть, как он, намотав ремень на руку, исчез в темноте за углом дома. — Только попробуй сунуться, — я показала Амелину кулак и бросилась за Лёхой. В светлых летних сумерках за забором стояла подростковая компания. Человек десять или пятнадцать. Разновозрастные парни и девчонки. В дом полетел ещё один камень, ударился о стену рядом со вторым окном и с глухим стуком отскочил в кусты. — Косой! — выкрикнул кто-то. — Смотрите, пацаны, как это делается. Из-за кустов видно было плохо, но то, что Лёха распахнул калитку ногой я разглядела вполне отчётливо. — Смотрите, пацаны, как это делается, — передразнил он и отвесил первому попавшемуся такой тяжёлый подзатыльник, что тот сразу свалился. От неожиданности толпа рассыпалась, а затем начала медленно смыкаться вокруг Лёхи. — Как же я не люблю такое, — проворчал Якушин, обгоняя меня. — Поклянись, что не сунешься. Я на автомате пробормотала «клянусь» и осталась за забором. Как истинный вестник мира, Саша вышел на улицу со словами «Всё. Хорош. Расходимся по домам», но тут же в него со злостью вцепилась какая-то девчонка, и я сильно пожалела, что пообещала не соваться. Завязалась непонятная всеобщая возня, в которой лучше всего я различала белые цифры 88 на Лёхиной футболке. С ним определенно всё было хорошо. Но тут из-за дома появился Амелин в жёлтых резиновых хозяйственных перчатках по локоть и алюминиевым ведром в руке. — Что ты собрался делать? — я заглянула в ведро. Там что-то чернело. На вид обычная земля. — Тебе же сказали не ходить. Однако мои слова Амелин проигнорил, а когда я попыталась его схватить, ловко увернулся и, бегом вылетев за калитку, ринулся в общую кучу. Раздавшиеся оттуда вопли в миг заставили меня позабыть о данном Якушину обещании и тоже выскочить на улицу. К моему появлению большая часть компании врассыпную убегала по дороге, один парнишка валялся и Якушин, наклонившись, хлопал его по щекам, возле них шмыгала носом девочка лет пятнадцати. Трое других пацанов лихорадочно прыгали, извивались, махали руками и матерились срывающимися голосами. Лёха, согнувшись пополам, закатывался от смеха. Амелин стоял рядом и с непроницаемым лицом смотрел на их страдания. — Какое, оказывается, замечательное средство, — сказал он, когда я подошла. — И летят хорошо. Думал, развалятся, но нет, сгруппировались в полёте. — Можешь объяснить, что ты сделал? — Теперь они тоже не будут стареть и разлагаться. По крайней мере некоторое время. — Это были муравьи? — догадалась я. — Муравейник. — О, ужас, — я вспомнила утреннюю боль. — У меня другого оружия нет, — его голос прозвучал на удивление мрачно. — Только дедов обрез. Но если я его возьму, точно всех перестреляю.