ему так нравится

Сумерки облепляют оконные стёкла, но шторы никто задёргивать не хочет — комната тонет в полутонах, а Ральфу слишком хорошо лежать в постели с книгой в любимых клетчатых домашних штанах, скользить задумчивым взглядом по подсвеченным лампой строкам. И книга, и лампа — Птичьи. Обложка мягкая, слегка потрёпанная, сама книга не раз читаная. Вся в закладках и щедро помеченная карандашом на особо острых, искромётных фразах. Ральф усмехается: подчёркнуто именно то, что он и сам бы для себя выделил. Лампа, стоящая рядом, железная, колченогая и высокая, неизвестным образом потерпевшая пожизненное переселение, отлично вписывается в интерьер и Ральфу определённо нравится, потому что занимает место с неизменной пользой, порой напоминая своей угловатой прямотой её настоящего хозяина. Отмечает, что читать так много и часто стал из-за Птицы и благодаря Птице. Слишком росло желание разделять его мысли, понимать его чуточку больше, а потому книги, которые читал Стервятник, автоматически и неизбежно переходили в повторное пользование к Ральфу. Он хмурится, возвращается на несколько страниц назад, утратив связную нить повествования, но перечитать так и не успевает: в дверном проёме показывается Стервятник. Как обычно тихий и бесшумный, без трости. Ральф отрывается от книги, хочет глянуть на него мельком, мол, я тебя увидел, но взгляд сам останавливается и намертво прилипает к Стервятнику, более к чтиву не возвращаясь. Ральф оторопело моргает, Птица в ответ тянет губы в лёгком подобии улыбки. Стервятник, кажется, только что из душа; в комнату проскальзывает сладковатый запах хвойного шампуня, волосы влажные и прямые, лицо небывало свежее: макияж, наводимый ежедневно по полчаса, решительно смыт. На Стервятнике мешком висит Ральфова футболка, которая и ему самому велика, больше на несколько размеров и на несколько лет забытая в недрах шкафов. Удивительно, как Стервятник её вообще отыскал. Футболка чистая, длинная и ослепительно белая. Доходит до середины голых бёдер и светится-светится-светится. Ральф моргает, но это непривычное сияние исходит от Птицы так прямо и разяще, что у Ральфа тихонько защемляет сердце. Он впервые — господи, впервые за последние пару лет — видит Птицу не в чёрном. Она застывает на пороге, зябко поджимает пальцы босых ног и смотрит-смотрит-смотрит в ответ. Два пронзительных янтарных глаза, две круглые золотые монеты, воистину бесценные. Стервятник не ждёт комментариев, но реакция Ральфа ему точно нравится. Просто нравится, и этого хватит, потому что он чувствует, что эмоции у них схожи; потому что Ральф всегда реагирует на него правильно. Птица дёргает плечом и медленно вплывает в комнату, слегка прихрамывая. Забытая книга отбрасывается за ненадобностью. — Иди ко мне. Стервятник мимолетно прикусывает губу: ему так безумно нравится это «ко мне», эта чёткая определённость и руки, которые тут же протянутся навстречу, стоит ему подойти ближе. И он идёт, попутно проводя пальцами по холодным листьям растущего в комнате папоротника, отмечая, что растению пошёл на пользу организованный, им, Стервятником, переезд. У Ральфа в квартире вообще все кажущиеся хламом вещи невероятным образом находят применение. Книжная полка вмещает в себя всё, что нужно, цветы приживаются и цветут, старые сервизы эпохи барокко становятся такой неотъемлемой частью кухни, что кажется, будто шли в комлекте со шкафчиками из «Икеи» и старым деревянным столом. Стервятник и сам относит себя к таким вещам. Когда в его связке появляется ключ от квартиры Ральфа, он привязывается окончательно, долго крутит его в руках, поскрёбывает по нему ногтями и со значением говорит, что у всех вещей есть душа, которой они за кого-то цепляются. Имеет в виду себя, но Ральф косится на ключ и ничего не отвечает. А сейчас он, поспешно опуская ноги на пол и садясь прямо перед замершим между его колен Стервятником, обхватывает его запястья двумя пальцами, проводит по предплечьям. Стервятник хищно смотрит на него сверху вниз полуприкрытыми глазами и старательно задерживает дыхание. Ральф подносит его левую руку к губам, целует тонкие пальцы, такие доступные сейчас, лишённые десятка колец, и слышит над головой тихий выдох. Поднимает голову и всматривается в Птицу. Несильно сминает рукава на чужой-своей футболке. — Почему именно сегодня? Стервятник только прикрывает глаза, улыбается чему-то своему — такой улыбки, полной чистого дзена и безмятежности, у него Ральф ещё не видел. — Мне она просто понравилась — я её надел. И снова надену, если захочешь. Ральф откровенно им любуется, чувствует, как чужие быстрые пальцы вплетаются в волосы, перебирая, оттягивая, смыкаясь замком на затылке, легко царапая точёными ногтями, и задирает футболку, прижимаясь губами ко впалому втянувшемуся животу. Стервятник невообразимо худой, ужасно нескладный и вместе с тем прекрасный с этими рёбрами, каждое из которых Ральф обводит языком, очерчивает пальцами выступающие тазовые кости и скользит руками выше по спине, упираясь в торчащие лопатки. Птица часто дышит, почти больно проезжается когтями по загривку, оплетая руками шею, обхватывает здоровой ногой бёдра Ральфа, забираясь на его колени и подтягивая другую следом. Ральф беспорядочно выводит узоры на его спине, оглаживает бока, и целует-целует-целует в сумбурной хаотичности открытую и беззащитную шею, пока Стервятник не склоняется ниже, прижавшись всем собой, не кусает самозабвенно за ухо и не шепчет сбивчиво, что «и снимет эту футболку тоже, если он, Ральф, захочет». За что ему такое, Господи? У него с Птицей слишком много общих раздавленных мечт и сожалений, спасительного растворения друг в друге, совокупности Птичьей тоскливой боли, давно ставшей совместной. И его же, Стервятника, душа у Ральфа в ладони, сливается с чернотой кожаной перчатки. Своё сердце Ральф тоже считает абсолютно чёрным. Тогда вонзённых в него Птичьих когтей не видно. Они переплетаются, они смешиваются, и Стервятник впервые един с кем-то кроме Тени настолько, что его собственная тьма селится глубоко внутри Ральфа. Это тонкое сырое ничто и нечто одновременно. Которое впивается куда-то в кадык, под гортань, словно жалом, проникает под шкуру и зарывается в сухожилия, несётся вместе с кровотоком то ли в грудную клетку, то ли в мозг, и уже не распознать — где оно. Просто внутри. Оно внутри, и оно находит отклик. И темнота эта — ожившее детище Дома, извечное в своём постоянстве даже здесь — сама отступает, забивается в углы комнаты, грустно скалится на них зубастой пастью. И улыбается — будто бы понимающе. ...Ральфу впервые думается прямо и ясно, с ослепляющей белизной стянутой с острых плеч футболки, как сильно он этого мальчика любит.