Никто

Кто я? Да никто. И ты тоже. Это глупо — считать себя особенным, если ты ничем не отличаешься от других. Красивый — всем плевать. Умный — всем плевать. Чудесно рисуешь — всем плевать. Спортсмен — всем плевать. Красиво поешь — всем плевать. Ты особенный, но всем плевать. Если ты имеешь дефекты внешности, то на тебя будут постоянно озираться прохожие, а ты будешь думать, что ты особенный, что ты интересуешь людей. Но людям плевать. Они думают: «Что за мерзость, Боже?», «Фу, чудовище!», «Как хорошо, что я не такой!», «Ненавижу этих стремных блядей!». Нет, ты не особенный. Одумайся! Ты обычный лох, обычный человек, ты такой же, как и все. Всем на тебя плевать. Они идут, думая о своем, ты их не волнуешь. Та женщина с черными волосами сейчас больше думает о своем ребенке, которого она оставила в детском саду до вечера, а все потому что муж бросил ее, когда она была беременна, и теперь она мать-одиночка. Этого парня, который прошел вперед тебя, сейчас волнует девушка, в которую он безответно влюблен. А этот малыш лет 4-5, он сейчас думает о том наборе «лего», который его мамочка отказалась ему покупать из-за высокой цены. Никто о тебе не думает. Никто. Всем плевать. А ты идешь и слепо веришь, что ты кому-то нужен. Нет. Твои предки уже год лежат в могиле, дальних родственников у тебя нет, а если и есть, то ты их не знаешь, девушки у тебя нет, да даже друзей у тебя нет. И ты один в этом мире, никому не нужный восемнадцатилетний парень, которого вот-вот должны забрать в армию. Хотя не думаю, что таких, как ты, вообще берут туда. Им в военкомате больные не нужны, расслабься. Ты урод, ты болен, но тебе это на руку. А что другие? Тебе ведь тоже на них плевать. Серьезно, ты ведь не задумался, какого цвета глаза у того парня, какой голос у того малыша или как пахнет та молодая, черноволосая женщина? Не задумался. А все потому что тебе плевать на них. А им на тебя. Никого не заботит, как ты выглядишь, как ты одет, чем ты занимаешься или что ты любишь. Ты, девка, думаешь на тебя смотрят потому что ты красивая? Потому что ты «популярная» инстаграмм-модель? Нет. Они смотрят на твои сиськи, твою жопу, представляя тебя без одежды. Им плевать на приличие, они хотят трахаться, и это единственное их желание. Ты думаешь, что родители отдали тебя в спорт-школу ради здоровья? Ошибаешься. У тебя сейчас карьера, а родители рубят с этой карьеры бабки. Они для этого тебя на спортивный образ жизни заставили встать, а не «Ради здоровья, Владик, ради здоровья!». Им плевать на тебя и твои желания. Им нужны деньги. Ты думаешь, что твой продюсер с тобой из-за красивого голоса? Нет, он здесь ради денег. Он никогда не верил в твою карьеру певицы, считал тебя неудачницей, а помогал из жалости. Но ты смогла. Вау! Представь, но всем плевать. Ты думаешь, родители нанимали тебе репетиторов по школьным предметам потому что верили, что ты сможешь стать великим ученым? Нет. Они знали, что ты умный, но не достаточно. Они хотели чтобы ты стал ученым не ради них и твоих учителей и репетиторов, а ради моря денег, причем твоих же, которыми ты якобы обязан с ними поделиться, ведь они так много бабла проебали на тебя, так будь добр отплатить той же монетой, они сделали это ради собственной славы, ради того, чтобы похвастаться перед друзьями, что их Даня умнее какого-то там Кирилла из 11 «Б». А на твои успехи им плевать, они обычные выпендрежники. Ты думаешь, что твои рисунки нравятся людям? Нет. «Какая анатомия, Боже!», «Хуже некуда!», «Да кто так вообще рисует?!» — думают они, но не говорят тебе. Твоя рукожопская рисовка, никакой анатомии, вырвиглазные переходы цветов заставляют их биться в истерике. Ты скажешь: «Но я же рисую мультик, народ, какая анатомия в мультиках?» — но тебя никто не услышит. Всем плевать, потому что ты неудачник, придурок и лох, который любит рисовать всякую хуйню. Люди — мерзкие бляди. Сами того не замечая, портят себе жизнь, а потом пиздят на других, мол, я не хотел, да так получилось, это все ты виноват, я тут не причем, и прочие отговорки. Это глупо. Ты считешь себя особенным, но это не так. Все считают себя особенными. Но никто не является тем, кем он себя воображает. Все люди мерзкие бляди. И я не исключение. Кто я? Никто. Я — писательница, которую не приняли. Сейчас я упиваюсь дешевым виски, стоя на балконе квартиры на пятом этаже. Я получила отказ на пятьдесят книг. «Судьба», «Удушье», «Доверься мне», «Крики души», «Любовь, она такая любовь!», «Глупо, но это правильно», «Небосклон для тебя», «Большие страсти», «Страдание» и еще сорок одна штука, названия которых я плохо помню, а особенно сейчас, когда в моей крови алкоголь. Я никто. Горе-писатель, сука. Да нихуя у меня не вышло. Руки опускаются. Пару моих книг, рукописных книг, читал Максим Вероломкин*. Да, я встретила его когда-то. Я, честно, уже не помню где и когда. Но он сказал, что это ужас. Однако в его глазах была зависть. Он позавидовал тому, что я написала. С просьбой о печати я пошла в ту же редакцию, где печатали его. Этот сукин сын подкупил их. Почему бы не пойти в другую редакцию? Потому что. В моем городе живет этот гаденыш, и все редакции мне отказывают. А машины у меня нет, денег не много — все ушло на те 50 книг, печатный станок, бумагу, большинство которой я рвала в порыве ярости из-за неудачного дня, да и на прочую хуйню для писательского дела я проебала не мало бабла. Вон, бежит какой-то малец десяти лет. Ах, из его куртки выпала шайба снюса. Он сразу вернулся и стал судорожно собирать пакетики с этим куриным дерьмом в шайбу, пока их не растоптали прохожие. Как ему не повезло оказаться возле моего балкона. Мне стало его жаль на секунды. Я переворачиваю стакан с виски, и с точностью снайпера попадаю ему на голову, мочу его волосы, а уже с волос все капает на футболку. Он подымает глаза и ищет виновника. — На, малыш! Испортись окончательно! Пускай мамочка думает, что ты пил в подворотне и даст тебе пизды, мелкий ублюдок! — кричу я ему. Он испуганно прячет шайбу в карман и убегает поскорее, пытаясь скрыться из виду. Я заливаюсь смехом. Жалкое создание, право! Какие же испорченные дети пошли! Я достаю пачку сигарет и зажигалку из кармана моих рваных джинс. Достаю сигарету, подпаливаю зажигалкой ее кончик, прикуриваю. Этот дым меня успокаивает. Я погружаюсь в пучину мыслей. Ладно я курю в свои 20, но эти мальцы, эти детишки. Хайп, тренды. Модники нашлись тут, блять. Для меня в детстве хайпово было домашку сразу в чистовике делать или в школу в штанах прийти, а не курить сигареты или жевать дерьмо курицы. Я слышу, как кто-то снизу смачно ругается благим матом. Смотрю вниз. Какой-то мудак сорока лет в белом смокинге покрывает матом девку моего возраста. На его пиджаке красуется коричневое пятно, а девушка в руках растеряно держит какой-то стакан. «А, она кофе или чай на него пролила», — наконец осознаю я. Прохожие удивленной и раздраженно оглядываются на этих двоих, но я с равнодушием в глазах и улыбкой на лице любуюсь шоу и решаю дополнить его. Беру в руки на ¾ полную бутылку вискаря, вытаскиваю деревянную затычку и, радуясь, что это все происходит возле моего балкона, поливаю этого сорокалетнего мудилу в белом дешевым пойлом. Он еще больше злится, и недовольно смотря на верх, ищет того, кто это делает. — Дяденька, да всем на Вас откровенно похуй! Это общественное место, Вы тут не один, так что захлопните ебало и пиздуйте домой переодеваться! Все ебались с Вашими проблемами! Так что иди-те-ка Вы нахуй! — кричу ему я, обращая на себя еще больше внимания. О, я даже отсюда вижу его возмущение и недовольство. Он что-то вопит мне в ответ, но я лишь сгоняю на него пепел сигареты, выливая остатки виски. Он все же сьебался, да и та девка тоже на долго не задержалась и ускакала Бог знает куда. Я бросила бутылку вниз, не думая о последствиях. Она свалилась на голову какому-то мужчине, но я не разглядела его достаточно хорошо и ушла, закрывая двери на балкон. В квартире пахнет новыми книгами, но я уже привыкла. Прихожу в комнату чтобы забрать со стола кружку и слышу стоны. Моя соседка опять ебется с парнем, а я не трахалась уже полгода. Сейчас у меня есть желание пойти и постучать к ним в дверь, дождаться, пока откроют, а потом предложить групповушку, но я держу себя в руках. Помимо кружки я захватила с собой нож-бабочку. Этого красавца я опустила в карман, зная, что он мне точно пригодится сегодня. Я прихожу на кухню, насыпаю кофе в кружку, уже не зная, какая это кружка за день, и пока полный чайник кипит, я иду в комнату. В шкафу я нахожу мой короткую майку, которая оголяет мой плоский живот, и, сняв футболку с лифчиком, надеваю ее. Вместо штанов я выбираю джинсовую юбку, которая слегка прикрывает бедра. Да, я собираюсь в клуб. Но не только потрахаться. Чайник выключается, и я, переодетая, иду пить кофе. За чашкой напитка снова погружаюсь в мысли. Но теперь я думаю про секс. А ведь современный детишки в 12-13 лет трахаются в первый раз. А я впервые в 18 ебалась. Вот куда мир катится? Правильно, в пизду! Мир тонет в грехах. Людям важны деньги, секс, и еще раз деньги. Многие отдают деньги за секс, и многие получают деньги за секс. Но даже в мире, где женщин на 4% больше, чем мужчин, многие парни и девушки сидят ночами и дрочат на порнушку, какие-то девки сами себя девственности дилдаками лишают, у многих парней первый раз в 20 лет вообще. Какого хуя? Да еще и ЛГБТ. Нет, я не против, я за то, чтобы люди любили тех, кого они действительно любят, а не тех, кого велит любить общество. Но эти гей-парады, девки, которые целуются на мосту, специально всем это показывая — они все просто бесят. Я не против найти себе подругу-лесбиянку, чтобы та могла хорошенько меня трахнуть, когда я попрошу, но я и не откажусь от парня. Девки девками, а настоящий, большой член лучше дилдака из секс-шопа. Чтож, пора выходить, иначе я могу сорваться, пойти за ноутом и тихо дрочить на кухне на порнуху. Я вспоминаю про нож-бабочку, и, поставив кружку на столешницу, бегу в комнату. Юбка теснит мои движения, но я быстро добегаю до комнаты, нахожу нож в штанах, кладу в кармашек юбки и выхожу. Я беру с вешалки свою серую кофту, переобуваю тапки на белые кроссовки, и выхожу из дома, предварительно выдернув ключ из замка. Закрываю дверь, и быстро слетаю по привычной лестничной площадке. А дальше подьезд, пятнадцати минутная прогулка, и вот я уже у дверей закрытого клуба. Я показываю пропуск, что лежал в моей кофте, и мне открывают пути на танцпол. Но я иду к барной стойке и сразу заказываю белое вино. Я и без него не такая трезвая, но я хочу напиться. Рядом садятся два симпатичных парня. — А что тут такая красотка делает одна? — спрашивают они в унисон. — Упиваюсь горем и ищу, с кем потрахаться. А дальше все просто чудесно. Я в хлам напиваюсь, они по быстрому вытащив меня из клуба, вдвоем ебут в темном переулке, а я, как умалишенная, нарадоваться не могу. И где они все эти полгода были? У меня ж такой знатный недотрах бы, что любая бы с ума сошла. А дальше началось веселье для меня. Один оставил свой номер, маркером написав его прямо на моей руке, и добавил: «Звони, когда скучно будет». И они оба ушли. А я, еле держась на ногах, все же встала и начала поправлять юбку. Я расправляю свою задранную маечку, прикрывая оголенную грудь, тоже делаю с юбкой, и теперь надеваю трусики, которые лежали возли меня. Такое я на долго не забуду. Настала пора и мне поразвлечься. Я вышла из переулка, все еще немного пошатываясь, и направилась к другому глухому месту. В этой подворотне, на Сохолонской* улице, была какая-то девчонка в компании двух парней. Они стоят и вейпят. Я, с ничего не выдающим лицом, подхожу к ним. На меня бросают удивленные взгляды, один парень предлагает вейп, а девка со вторым парнем в унисон предлагают групповуху. Я соглашаюсь на второе, но мне говорят, мол, только на хате. Я предлагаю им свою, и уже через минуту у меня спрашивают адрес, чтобы вызвать такси. Я все говорю, но они даже не подозревают о моих намерениях. Мы выходим из подворотни, садимся на такси, и вуаля, я впускаю их в свою квартиру. Они осматриваются, я предлагаю выпить, и они все соглашаются. Они спиваются в хлам моим коньяком, вином и ромом, который я им дала, и только коснувшись головой кровати, все дружно засыпают. Я же с ними не пила, сославшись потом на такое дикое похмелье, что можно сдохнуть, только учуяв, какой от меня запах перегара. Правда никакого похмелья нет на самом деле. Пока они спали, я решила, что отомщу им. Они обещали секс, а не сон в тесноте. Я нащупываю нож-бабочку в кармане, и понимаю, что я хочу убить кого-нибудь. Убийство ведь — самый верный способ отомстить. Но убивать их я не собираюсь. Теперь это их квартира. Я беру бумагу и пишу им записку: Привет, ребят. Вы заснули, хотя обещали мне охуенную групповуху. Я несложивщаяся писательница, и я в ярости от всего, а тут еще вы. Я хочу сказать, что иду нарушать закон, и переписываю на вас квартиру. Не беспокойтесь, деньги у вас должны быть, да и мою заначку под матрасом тоже растаскайте — меня покажут утром в новостях. Я желаю вам всего хорошего в жизни, будьте счастливы, и не будьте как все — не будьте блядями. Ключи на тумбочки у входной двери, с остальным сами разберетесь. P.S. Маша Положив записку на стол в кухне, я иду в комнату. Тихо достаю свою мини-сумочку, беру из ящика еще пару ножей-бабочек, но разве что другой раскраски, и ухожу из квартиры. Из этой — навсегда, ведь я иду в новую жизнь, а старое я забуду — и дело с концом. Прощай, старая жизнь! И встречай меня, новая, интересная жизнь! Я иду по темным улицам. Захожу в какой-то рандомный переулок, слышу голоса. Чувствую, что на меня обратили внимание, но сама не делаю того же. По голосам мне становится ясно, что ребятам в компашке тоже примерно по двадцать. Есть и женский голос. И снова два парня. До меня начинают докапываться. Я резко достаю два ножа, одному из парней сразу засаживаю лезвие в самое сердце, другому рядом, но тоже смертельно — в трахею. Девка не успевает среагировать, как я, выдернув ножи из бедных мальчиков, закрепив раскладные ручки в одном положении, метаю в нее. Один с точность попадает в глаз, другой — все так же в трахею. Эх, какая мерзость, и какая жалость. Люди такие жалкие. Люди такие мерзкие. Люди такие бляди. Они так жалко выглядят, когда валяются мертвыми. Парень, которого я убила ножом в сердце, довольно красивый. Был. Теперь он мертв, теперь он лишь жалкий труп. Ненавижу. Всем плевать. Всем плевать на всех. И так всегда. Этим миром правят секс и деньги, и все. Люди — мерзкие, противные бляди. Я последняя сучка, шлюха — но это мнение людей. Тогда почему парням можно трахаться с первой встречной? Потому что простите, мадам, но это двойные стандарты! Почему мужики не могут баб бить, но бабы со спокойствием бьют мужиков? Опять двойные стандарты! Да к ебеням такой мир! В пизду его! Я — писательница. Но деньги одного пидараса решили, что это не так. Этот гандон мне позавидовал, и его деньги решили эту проблему. Этот человек. Нет, это чудовище заслужило свой статус. Он официально признан блядью, гандоном, сукиным сыном и пидорасом. И ебалась я с вашими правилами приличия, с законами и тому подобным. Мне похуй. Да и знаете… Люди вообще — полные твари. Они загадили планету донельзя, они хотят нормальную жизнь в чистом мире, но сами для этого нихуя не делают, а еще им всегда плевать на остальных. Им важно сохранить свой зад. Увидь они утопающего, они пройдут мимо, увидят кошку на улице, явно не по своей воле оказавшейся здесь — пройдут мимо, думая, мол, ей помогут. Да только ей не помогут, и бедное животное умрет в муках на улице. Они думают, что кто-то сделает это за них, но этого не будет. Не сделаешь сам — не сделает никто. Таков закон жизни. Да, я знаю, каждый сам за себя, но неужели, неужели правда так трудно помочь кому-то, поддержать? Ведь многие в это нуждаются. А вам похуй. Бережете только себя, а потом пиздите, мол, схуяль меня никто не поддерживает? Считаешь себя особенным? Ты нихуя в этом мире. Ты такой же, как и все. Ты - писчинка. Ты - один среди семи миллиардов людей, но ты не особенный. И не пизди, какая ты шишка и сколько денег ты получаешь. Занешь, и ведь я тоже в этом мире нихуя. Я тоже ничем от остальных не отличаюсь. Я — обычная девка, но только имеющая свой талант. Но талант не делает тебя особенным. Ты такой же, как и все, я такая же, как и все. И никого не ебет, где и когда ты. Всем похуй. Всем на всех всегда похуй. Пойми. Просто похуй и все. Моя травма с детства не делает меня особенной. В школе на меня тыкали пальцем, мол, смотрите, девка с детдома! А я ревела ночами. Мою мать сбил какой-то гандон, когда мне было семь лет. Прямо в мой день рождения. Теперь этот день я не праздную, а устраиваю поминки, тихонько считая за годом год. После отказа в редакции я вообще перестала что-либо праздновать, только лишь поминки матери. А отец умер, когда мать была на седьмом месяце беременности, когда я еще не родилась. Мама говорила, что на него набросился пес, и ему не смогли помочь, не успели. Вернее не захотели. Все с равнодушием проходили мимо, пока мой папа лежал под собакой, что нещадно его кусала, а рядом стояла напуганная мать, пытаясь отогнать животное, зовя на помощь. Но всем было похуй. Поэтому я ненавижу людей. Ненавижу общество. Ненавижу весь этот блядский мир. Я чувствую, как поднимаюсь по лестнице открытого подъезда, выхожу на балкон и вижу ночной город с 12-го этажа. Красиво. Сияют красочные огни — витрины магазинов, кафе, рекламные объявления, фары автобусов и машин. Приятный запах ночного города бьет мне в нос, я наклоняюсь ниже, практически перевешиваюсь за ограждение балкона. В подъезде что-то смачно падает, от грохота я вздрагиваю, все также качаясь на перилах, и понимаю, что теряю равновесие. Да только вот вываливаюсь я не обратно, на пол балкона, а вниз, к земле. Я вижу перед глазами весь сегодняшний день, вижу, как неумолимо быстро приближается асфальт, и с горечью принимаю свою судьбу. Я прожила эту жизнь среди блядей, одна такая блядь изгадила мою жизнь, но я оставила моим новым знаком квартиру, я сделала добро, я лишь никто, но я - не блядь. Люди — бляди, и я ненавижу их. Будьте прокляты, сучьи вы дети. А дальше — темнота. Я вижу моменты из своей жизни, и все по очереди, от моего рождения и до самой смерти. Я чувствую легкое возбуждение, понимая, что я умерла, но я рада этому. Теперь моя душа может попытаться найти планету, галактику, место, где она будет счастлива, и я точно такое найду. Ведь у меня впереди — целая вечность.