Первый и последний

"But it's so hard to believe When I feel like I'm just one mistake away From You leaving me today" ♫ Seventh Day Slumber - One Mistake

В ночном мареве парили тысячи бумажных небесных фонариков. Они просто плыли по воздуху, превращая беззвездное небо в будто бы оживленную улицу, полную криков торговцев и смеха женщин. Но на самом деле было тихо — тихо, как перед осенней грозой, когда вот-вот налетит ветер, который сорвет с деревьев последние листья, надолго оставляя их мертвыми. Примерно таким Цзян Чэн себя и чувствовал, стоя на широкой дворцовой террасе перед Вэй Усянем. Цинхэ Не праздновал назначение Не Хуайсана Верховным заклинателем: пышно праздновал, с размахом, достойным триумфальной победы над тиранией псов Вэнь из теней прошлого. А Цзян Чэн стоял здесь, в окружении украшенных живыми цветами и пустыми птичьими клетками колонн и собственных демонов. И неизвестно, что давило на него сильнее. Все уже покинули помпезный зал, в котором только недавно шумно выпивали во славу нового предводителя всех и вся, того, кто должен был повести их в светлое будущее. И да будет оно озарено, как осеннее небо, тысячами огней, что символизировали новое начало и новую надежду. Цзян Чэн не мог смотреть на Не Хуайсана как на лидера. Он честно пытался так смотреть, но видел лишь мальчишку, которого будил пинками и тычками на занятиях учителя Лань Цижэня. Не более. И не менее. Вспоминал невольно, как они ходили удить рыбу к границам Гусу Лань с этими их высокими горными перевалами, перерезанными прозрачными реками. И как ничего не поймали, потому что Не Хуайсан споткнулся (не без помощи Вэй Усяня) и промок до нитки, а сам Цзян Чэн тогда, хоть и старался вести себя прилежно, чтобы не опозорить клан, все равно хватал Вэй Усяня за теплую, узкую талию и ронял в воду. Снова и снова, сминая пальцами пурпурные одежды Юньмэн Цзян и видя, как переливается в прозрачных солнечных лучах серебряный колокольчик на его поясе. И как потом они сушились, сидя на нагревшихся за жаркий полдень камнях, и Вэй Усянь смеялся, выкручивая длинные, черные, как уголь, волосы, чтобы отжать их от воды. Цзян Чэн все ждал, когда и она почернеет, как тушь для каллиграфии. Ничего этого теперь не было. В пурпурных праздничных шелках остался лишь он один. Не Хуайсан едва держал ровно голову на приеме из-за тяжелых заколок, скреплявших его пряди, и не было в нем ни тени от того мальчишки, который не мог собрать самый обычный пучок наутро, когда они проснулись в ученических покоях в Гусу, напившись «Улыбки Императора». А Вэй Усянь… Цзян Чэн сжал рукой резной парапет, хрупкий на вид, но ледяной, как лезвие меча. Вэй Усянь стоял перед ним с разбитой губой — черное на черном, уголь в навсегда потухшем костре их юности. И Цзян Чэн ненавидел себя за каждую каплю крови, запятнавшую этот подбородок. Ненавидел так, как не ненавидел даже своего бывшего названого брата. Он знал, что этим все закончится. Знал с самого начала, когда еще сидел в этом теперь уже пустом зале у стола и выпивал вместе со всеми за светлое будущее. Будущее, полное интриг, но — в этом он был уверен — мирное. Воевать Не Хуайсан не станет. Все битвы отныне будут перенесены в подполье и превратятся в шепот в дворцовых коридорах и господских покоях. Так тому и быть. Цзян Чэн уже начал эти битвы, потому что в очередной раз не смог смолчать. Лань Ванцзи сидел на приеме подле Вэй Усяня — ледяной, словно покрытый инеем. Он всегда таким был. Даже когда они искали Вэй Усяня во время Свержения Солнца и не спали по ночам. Цзян Чэн убеждал себя, что спать ему мешали звуки гуциня, долетавшие до его военного шатра с вылизанных тьмой улиц, но на самом деле они скорее не давали окончательно сойти с ума. Тогда с Лань Ванцзи они были немыми союзниками, связанными одной целью. А теперь их пути разошлись. Путь главы клана Цзян, как узкая дорожка Тьмы, одинока, словно последнее дерево, на котором еще остались листья в преддверии зимы. Вэй Усянь провел языком по губе, слизывая кровь, прикусил ее, слово совсем не чувствовал боли. Цзян Чэн готов был биться головой о ледяной парапет под своей ладонью, потому что сколько можно уже им быть такими? Цзинь Лин, который был где-то внизу, за пределами дворца, вместе со всеми, кто наблюдал за праздничным запуском небесных фонариков, сказал бы, закатив глаза, «дядя, ты опять?». Да, он опять. У него даже готов был для племянника встречный вопрос: «К какому дяде ты обращаешься?». И это было бы жестоко, потому что Цзинь Лин заслуживал иметь семью. Хотя бы ту, что осталась. И заслуживал, чтобы его любили так, как умел любить Вэй Усянь — всем естеством, всей своей сутью, головой на отсечение. Цзян Чэн выдохнул и зажмурился. Руку закололо мелкими иглами — он слишком сильно сжал узкую грань парапета, так что она перестала казаться ледяной и впилась в ладонь, как раскаленный кусок металла. — Извини, — сказал, наконец, Вэй Усянь, поворачиваясь, чтобы уйти. Видят все божества над всей Поднебесной, Цзян Чэн не хотел его бить. А еще они наверняка видели и то, в чем он и себе-то не признается даже под страшными пытками. Цзян Чэн ослабил хватку на выкованном ограждении террасы и перевел взгляд на раскрытые расписные двери, уводившие в темный зал, где догорали последние свечи. Небесные фонарики уже растворились в ночи, превратившись в точки, которые на какое-то время заменят всем звезды. Приглашенные на торжество кланы наверняка начали расходиться по своим покоям. Праздник был окончен. А он снова стоял и смотрел в удаляющуюся спину Вэй Усяня — прямую, узкую, как сталь меча, и затянутую в плотную черную ткань. В отблеске свечей зала его одежды на мгновение показались окрашенными в пурпур, как когда-то. Не стоило Вэй Усяню извиняться на этом приеме за то, что взял Цзинь Лина на ночную охоту, пока тот гостил в Гусу. Племянник был в восторге. Цзян Чэн же чуть не взорвался прямо на месте, не слушая никакие доводы. И даже тут Вэй Усянь решил принять весь удар на себя. Ошибся лишь в том, что Цзинь Лина Цзян Чэн никогда бы и пальцем не тронул. А Вэй Усянь за «он уже не маленький ребенок» получил кулаком по лицу. Им-то было не впервой, если вспомнить все те драки, что они устраивали в юности. Юности, которая прошла слишком рано. Так облетает только распустившийся весенний сад, когда буря рассекает небеса молниями. От сквозняка из открывшейся тяжелой двери в конце длинного прохода меж низкими столами погасло несколько свечей. Это напомнило Цзян Чэну сны, которые терзали его многие годы, и после них он лежал, глядя на тяжелую ткань полога над кроватью, пока она не размывалась перед глазами. В этих снах был Вэй Усянь, исчезавший во мраке, — каждый раз одно и то же, сколько Цзян Чэн ни звал его, доводя себя до хрипоты, до онемения. — Стой! — выкрикнул он теперь уже наяву, не зная, зачем это сделал, а главное — что будет делать после, если Вэй Усянь все же остановится. Цзян Чэн порывистыми шагами пересек густо пахнущий дымом от свечей зал и с силой надавил на приоткрытую дверь, вновь отсекая внешний мир, который царил за ней. Вэй Усянь постоял несколько мгновений, глядя в пол, потом все же поднял на него взгляд: темно-серый, блестящий, яркий, как когда-то, когда его глаза будто отражали солнце. Его запястье оказалось таким горячим, что волной жара окатило до самого плеча, хотя Цзян Чэн лишь сжал его руку пальцами. Ничего не изменилось — в этом теле у Вэй Усяня были такие же хрупкие на вид, но сильные руки. — Цзян Чэн? Цзян Чэн еле уговорил себя не стискивать так сильно его запястье. Лучше от этого точно никому не будет, а хуже — возможно. Перед ними еще были миллионы вариантов того, как сделать хуже. Цзян Чэн даже не знал, какой выбрать. — Почему? — встряхнув чужую напряженную руку, спросил Цзян Чэн. — Просто скажи мне, почему? Смешно было задавать этот вопрос, но в Цзян Чэне плескался яд, разбавленный выпитым на пиру вином. И не было бы ничего из-за этого спиртного, Цзян Чэн не пьянел особо вот уже много лет, но яд этот он испил задолго до — впервые поцеловав Вэй Усяня в их четырнадцать, когда тот и на ногах не мог ровно стоять. Клялся тогда, что это был первый и последний раз. Вэй Усянь все равно ничего не помнил (или умело делал вид). Этот «первый и последний» вырыл в Цзян Чэне безымянные братские могилы, чтобы со временем сложить в них все, что Цзян Чэн когда-либо любил. — Что — почему? — спросил Вэй Усянь, выглядя таким смиренным и одновременно обеспокоенным, что в Цзян Чэне перевернулся еще один кипящий котел. Он схватил его за плечи, смяв черную ткань пальцами, случайно зацепив и ленту, державшую ссыпавшиеся на спину смоляным водопадом волосы. — Как же я ненавижу тебя, — произнес Цзян Чэн, слыша только эхо колоколов в голове, будто его ударили по затылку его же слова. — Ненавижу тебя… Вэй Усянь прикрыл глаза, спрятав от Цзян Чэна тот свет, что в этом взгляде все же остался, будь он проклят. Потом вновь посмотрел на него, коротко проводя языком по ранке на губе. — Я знаю. — Знаешь? Ты спас мне жизнь, — свистящим шепотом произнес Цзян Чэн. — Но цену эту я платить не готов. — Тебе и не нужно, — попытался возразить Вэй Усянь, но Цзян Чэн так сжал его плечи, что он подавился воздухом. — А это не тебе решать, — выдохнул Цзян Чэн ему в лицо. В груди что-то свело и стянуло, как сгребли все к солнечному сплетению в стальной кулак. Вэй Усянь был чуть ниже него теперь — от силы лишь на ширину ладони, но Цзян Чэну эта разница казалась пропастью, в которую он смотрел и смотрел, не видя дна под собой. — Почему ты счел, что можешь решать за меня? Почему? Почему?! — Я уже говорил тебе… — Говорил! Что мне пользы от твоих слов?! — Цзян Чэну казалось, что он кричит, но на деле с губ срывался лишь хриплый шепот. — Я бы все на свете отдал, чтобы ты забрал то, чем пожертвовал! Лицо Вэй Усяня вдруг изменилось, потемнело. Всегда бледные скулы полыхнули румянцем, разгорелся грозовым небом взгляд. — Тогда забери и свою жертву тоже! — сказал он, наклонив голову к плечу, чем начал напоминать себя в тот кровавый вечер в Безночном Городе. Воспоминания хлесткими плетьми прошлись вдоль позвоночника Цзян Чэна. — Что? — Ты слышал, — в голосе Вэй Усяня звенел холодом металл. Под пальцами Цзян Чэна тоже теперь был металл, руки перестали чувствовать тепло и жар чужого тела, словно он держал статую. Статую божества в покинутом всеми храме, глухом, как последние удары колокола. — Откуда ты знаешь? — Цзян Чэн опустил голову, выдыхая и пытаясь снова вдохнуть. — Неважно. — Цзинь Лин? — Я сказал, неважно! — воскликнул Вэй Усянь, вздрагивая всем телом. — Если тебе так противно то, что я дал тебе, забери и то, что сделал когда-то сам! У меня ты тоже не спрашивал, нужно ли меня защищать! — Как ты смеешь… — Отпусти! — Вэй Усянь дернулся снова, повел плечами, пытаясь сбросить руки Цзян Чэна, у которого в голове смешались все воспоминания: и поцелуй тот глупый, нелепый, неумелый совершенно, когда Вэй Усянь казался лучшим человеком на свете, а волосы его пахли теплом и тем, что не давало Цзян Чэну годами спать по ночам, и то решение, которое он принял, уводя врагов за собой. Он начал первый, но не Вэй Усяню его в этом винить. Цзян Чэн его действительно отпустил — чтобы схватить за сходящиеся на груди края верхних одеяний и дернуть на себя так, что ткань хрустнула в пальцах, как снег под сапогом. — Пошел ты, Вэй Усянь! Ты меня не спас, а проклял! И была в этом правда. Только произошло это задолго до войны — когда еще солнце превращалось в оттенки пурпура и киновари в волосах Вэй Усяня, а от его улыбки тяжелело в груди и жглось, словно солнце раз за разом рождалось по утрам не на небе, а у Цзян Чэна под ребрами. Губы Вэй Усяня были такими же, как он помнил. Прошло не просто много лет — Вэй Усянь за это время умер и переродился, а у Цзян Чэна опять от поцелуя с ним был привкус крови на языке и ощущение, что он сам попал в хаос небытия. Какое-то время снова было тихо, как перед бурей. Замерший в его руках Вэй Усянь даже не дышал, а потом подался назад, уперев ладони Цзян Чэну в грудь. — Нет… В этом «нет» было одновременно все и ничего — таким тоном оно было сказано. И вот теперь Вэй Усянь казался уже испуганным: исчезло с лица выражение злости, ярости, оставляя ту самую юность, которая творила с Цзян Чэном то, что нельзя описать никакими словами, а страшнее — нельзя выразить. Это было просто лицо человека, того самого, в котором Цзян Чэн всю жизнь боялся утонуть. И именно это и сделал. Когда с тихим шелестом проникнувшего из выстуженного пустого коридора сквозняка распахнулась дверь, Цзян Чэн уже знал, что пути назад не будет — ему нечего отрицать. Он и сам почувствовал себя небесным фонариком, в котором разожгли при помощи духовной силы испепеляющий огонь, подержали с пару мгновений у земли, а потом отпустили. Рядом раздался спокойный, под стать прохладе, царившей снаружи, голос: — Вэй Ин. * * * Цзян Чэн не думал о том, зачем это было нужно Лань Ванцзи. Точнее — запрещал себе думать. В чужом светлом взгляде, похожем в этом затемненном зале на расплавленный воск свечей, ничего нельзя было прочитать. Плечи Вэй Усяня задрожали под его ладонями, когда на свой вопрос «зачем?» тот услышал от Лань Ванцзи простое и ударившее Цзян Чэна наотмашь «это тебе нужно». «Это нужно мне», — хотел возразить Цзян Чэн, но язык не слушался, а губы онемели, как будто по лицу и правда пришелся сильный удар. Для Лань Ванцзи Вэй Усянь был выстраданным сокровищем, которое, даже держа в собственных руках, хотят защищать и беречь до последней капли крови. Сам же Вэй Усянь терялся в нем, как в метели. Цзян Чэну до сих пор казалось, что, несмотря на свои эгоизм и высокое самомнение, мысль о том, что его кто-то до такой степени любит, ставила Вэй Усяня в тупик, обездвиживала, как яд. Это был первый и последний раз. Лань Ванцзи не нужно было даже произносить это вслух, потому что Цзян Чэн и без слов все прекрасно понимал. И ненавидел себя за то, что и на это он уже готов был пойти. Действительно готов — тело реагировало быстрее, чем сменялись мысли в голове и приходило какое-то осознание происходящего. Вопрос, зачем они это делают, истлел вместе со свечами, которых осталось совсем мало в подсвечниках у дальних стен. Свет от них был пугливым и насыщенным в оттенках, как от заката, и светлая кожа Вэй Усяня в нем сияла, как эфирное масло. Цзян Чэну не хотелось, чтобы их кто-то услышал, даже если это будут лишь уже успевшие захмелеть слуги и постовые у главного входа. Тем более — если это будут слуги. Они не появятся здесь до самого рассвета, когда придут прибраться перед пробуждением господ, но случайно услышать что-то все же могли. Однако это не сделало движения Цзян Чэна более плавными и аккуратными. Он ведь не Лань Ванцзи, в конце концов. Разлились по полу остатки вина из чьей-то неосторожно поставленной на самый край подноса пиалы, скрипнули по жемчужному мрамору ножки столиков, охнул тихо и удивленно Вэй Усянь, когда запнулся о разложенные вокруг подушки. Он и рухнул бы на них, если бы Цзян Чэн его не придержал, впрочем, тут же и роняя — едва ли более аккуратно, чем тот упал бы сам. Он не целовал его, нет. Ему хватало растерянности на этом вечно самодовольном и выражающем знание всех тайн мироздания лице, неуверенности во взгляде, который Вэй Усянь то и дело переводил на Лань Ванцзи. Это и правда происходило. Цзян Чэн в какой-то момент решил надеяться, что потом просто проснется — снова в своих покоях с закушенной до крови губой и горячей тяжестью внизу живота. Каким Вэй Усянь был с Лань Ванцзи, когда они занимались любовью? Каким он был бы с ним, Цзян Чэном, останься они одни? Или если бы не выпала на их долю судьба, лишившая их юности? И лишившая друг друга — к чему это отрицать? Вэй Усянь явно по привычке, доверительно, словно это происходило каждый вечер (оно и происходило, думал Цзян Чэн, не разрешая себе отводить глаза), позволил Лань Ванцзи снять с себя верхние одежды. Скользнул черной змеей пояс, упавший на подушки, прохрустели по тугим прорезям в нарукавниках алые ленты, которые Вэй Усянь всегда крепко, до натяжения завязывал. Дрогнули его губы, дернулся кадык, когда Лань Ванцзи поцеловал его — ровно на той грани жадности и нежности, которую можно было бы назвать золотой серединой. Как в учении или при медитации. Гармония — обоюдоострая грань, которая в любой момент может рассечь тебя надвое. Цзян Чэн так не умел. Именно поэтому на медленно, неуверенно протянутые к нему руки Вэй Усяня он никак не отреагировал, сам сдирая с себя не желавшие сразу поддаваться праздничные одежды. Пурпур, шелка, увитые металлом ножны меча, сдавливавшие запястья наручи, — Цзян Чэн и кожу бы с себя снял, если бы это помогло перестать чувствовать то, что он чувствовал вопреки любому здравому смыслу. Когда Вэй Усянь его все-таки обнял — как был, в распахнутой нижней рубахе, обнажавшей ключицы и верх живота, — просто дотянулся и прильнул к нему, Цзян Чэну стало нестерпимо жарко. Этот жар переплавлял злость и ярость внутри в желание и непонятную, пылающую, как в агонии, нежность, от которой Цзян Чэн отмахивался, как бы она ни выла и ни требовала выхода. Он отталкивал ее столько, сколько себя помнил, так что и сейчас не собирался поддаваться этому глупому желанию — просто прижать к себе и уткнуться в шею, вдохнуть запах волос, провести по теплой коже кончиками пальцев. Даже в первый и последний раз он не мог себе это позволить. Цзян Чэн не целовал его — прикусывал губы, впивался в них, трогал языком. Эти залы в Цинхэ Не, возможно, видели за время, которое стоят здесь эти каменные стены с гуляющими тенями от свечей по ним, и не такое. На Лань Ванцзи он не смотрел — хватило одного раза, когда он бросил на него взгляд, заметив сразу слишком многое: плотные нити шрамов, обнимавших его бока со спины, грубо зажившее клеймо, которое сразу напомнило такое же на груди Вэй Усяня в то время — целые жизни, эпохи назад. Лань Ванцзи был красив, как морозный узор. И противоречив, как сама зима, потому что смотрел он на Вэй Усяня с нежностью, а прикасался — снова на той самой грани ласки с грубостью. И Вэй Усяню это нравилось. Цзян Чэн своими губами чувствовал, как вздрагивала его шея, когда Вэй Усянь снова и снова сглатывал, давился воздухом, то сжимался, то расслаблялся в кольце чужих рук. Лань Ванцзи держал его за талию спиной к себе, второй рукой обхватив поперек груди. Цзян Чэн смотрел на лицо Вэй Усяня: на черные волосы у его щек, на прилипшую к потемневшей скуле прядку, на легшую на его грудь алую ленту, которая развязалась, уже не удерживая тяжелую копну, но никто не отвлекался, чтобы убрать ее. От помпезно украшенных тканями и оружием стен слетало эхо: стоны Вэй Усяня, которые становились все громче и закручивали что-то внутри в пульсирующий узел; ровное, но частое дыхание Лань Ванцзи. Цзян Чэн удивился, поняв, что сам дышит через раз, выдыхая так, словно только что бежал на пределе возможностей. Он сидел, упираясь коленями в подушки, на которых совсем недавно восседали гости Не Хуайсана, и ловил дыхание Вэй Усяня, гладил его напряженные бедра с упругими, натянутыми мышцами, трогал пальцами соски и плечи, ни разу не задев руки Лань Ванцзи. Вэй Усянь то ронял голову вперед, подставляя шею под поцелуи сзади, то запрокидывал ее, и тогда Цзян Чэн прикипал губами к его влажной коже. Лань Ванцзи ритмично двигался, и, хоть Цзян Чэн и не видел полностью того, что происходило за спиной Вэй Усяня, он чувствовал каждый толчок, ощущал каждую реакцию чужого тела на это. Лань Ванцзи почти усадил Вэй Усяня на свои бедра, продолжая поддерживать под грудь, и тот, прогнувшись в пояснице, вцепился пальцами в плечи Цзян Чэна. Наверное, Цзян Чэн сошел с ума, но он уже не оставлял себе выбора. Когда Лань Ванцзи этим вечером застал их в этом зале, он готов был впиться зубами Вэй Усяню в горло от злости, ударить его снова, накричать на него, — что угодно, лишь бы натянутая пружина внутри ослабла. Это желание и теперь никуда не делось, лишь приобрело новую форму. И Цзян Чэн не давал этому оценки, не позволял себе осмыслить даже сотую часть. Вэй Усянь пах так же, как в юности. У него была такая же гладкая, горячая кожа. Был шрам на животе у самого бока от меча Цзинь Лина, и Цзян Чэн провел по нему пальцами, так и не справившись с дрожью в них. Провел и сместил руку левее и ниже — обхватил ладонью его член, выругался сквозь зубы, когда Вэй Усянь вскрикнул, сжался, вызывая прерывистый вздох Лань Ванцзи сзади. Цзян Чэн заткнул его снова поцелуем, сам не заметив, как зажмурился до цветных пятен под веками, когда Вэй Усянь ответил тем же — прикоснулся к нему внизу требовательно, жестко, как не делала ни одна женщина. Цзян Чэн с четырнадцати лет гнал от себя мысли о том, что его первый раз должен был случиться с Вэй Усянем, пока это не потеряло смысл. Он ни одну женщину, с которой делил ложе, не целовал в губы. — Цзян Чэн, — выдохнул Вэй Усянь, вдруг опустив руку, которой держался за его плечо, чтобы не упасть, и сжал пальцы на его запястье. Это был запрещенный прием. Настолько, что в Цзян Чэне что-то перевернулось, узел в животе стянулся до боли, в груди забилось так, что перестало хватать воздуха. Он впился в губы Вэй Усяня поцелуем, поняв, что хочет большего. Не так, как это делал Лань Ванцзи. Он хотел Вэй Усяня в себе — как будто ему было недостаточно того, сколько в нем уже от него было. Первый и последний раз. Вэй Усянь застонал ему в губы, когда Цзян Чэн убрал от него руку, подался вперед, но ему не дали сдвинуться с места объятья Лань Ванцзи. Потянувшись за флаконом с маслом, которое они использовали, Цзян Чэн мимолетом поймал взгляд этих светлых глаз, и это обожгло похуже открытого огня. Размазав масло по пальцам, Цзян Чэн завел руку назад, продолжая смотреть на двоих перед собой. Он не знал, были ли они такими наедине друг с другом. Говорил ли что-то Вэй Усянь Лань Ванцзи, когда они занимались сексом вдвоем, ведь он вообще никогда не затыкался, а теперь только стонал, жмурил глаза, кусал покрасневшие губы. И один раз произнес его, Цзян Чэна, имя. Цзян Чэн готовил себя торопливо, через боль, но даже ее было недостаточно. Он лег на спину на подушки, ловя взгляд широко распахнутых глаз Вэй Усяня, в котором отражался мерцающий свет свечей. Лань Ванцзи отпустил его, и Цзян Чэн, привстав, рывком притянул Вэй Усяня к себе, почти уронил сверху, обхватив ногами его талию. — Что ты?.. — начал Вэй Усянь. — Молчи, молчи, пожалуйста. Если Цзян Чэн продолжит слышать его голос, поймет окончательно, что не спит. Он провел скользкими пальцами по члену Вэй Усяня, нанося на него масло, сам подпихнул подушку себе под поясницу, всмотрелся в лицо над собой. Запутал пальцы свободной руки во взмокших чужих волосах у самого затылка. Вэй Усянь вскрикнул — может, потому что Цзян Чэн, направив его, сжал бедрами его талию, заставив податься вперед, может, потому что слишком сильно стиснул пряди, потянул за них. Боль была обжигающей, тесной. Заполняющей. Но и ее не хватило, чтобы Цзян Чэн забылся в ней, а не в человеке, которого прижимал теперь к себе, который был с ним, был в нем во всех смыслах. Хоть и в первый и последний раз. Вэй Усянь наклонился к нему, но Цзян Чэн отвернул голову. Услышал, как Вэй Усянь застонал громко в его шею, захлебнувшись криком, а потом сам ощутил прохладные пальцы Лань Ванцзи на своих бедрах и развел ноги шире. Вэй Усянь напрягся, его тело дрогнуло в руках Цзян Чэна, когда Лань Ванцзи вошел в него. Он снова прогнулся, невольно делая проникновение еще более глубоким. Цзян Чэну и этого было мало. В голове все смешалось, тело горело все до кончиков пальцев, но он так и не чувствовал того, чего жаждал. Словно пил воду, умирая от жары, но не ощущал ни ее вкуса, ни прохлады. — Лань Чжань, — произнес Вэй Усянь ему в шею. — Лань Чжань, я… Он так и не договорил, потому что Цзян Чэн еще крепче вцепился в его волосы, сжал его в себе, впился ногтями над лопаткой, не заботясь о том, что расцарапает ему кожу. Так оно и было всегда. Все, что их связывало с Лань Ванцзи. Единственная цель и единственная война, которую никогда не получится выиграть, потому что Цзян Чэн проиграл ее еще очень давно — в те светлые дни в Гусу, когда Вэй Усянь в его голове еще был Вэй Ином. Цзян Чэн чувствовал, обнимая Вэй Усяня, толчки Лань Ванцзи, которые так и оставались сильными, но уже не были в едином, ровном ритме, став рваными, резкими. Вэй Усянь выдохнул в его мокрую от пота шею, и Цзян Чэн требовательно потянул его за волосы, заставляя поднять голову. Встретил взгляд, без слов прося не отводить глаза. Отпустил волосы, огладил ладонью его щеку, провел кончиками пальцев по скуле. Плевать, что обещал себе не делать так и так не смотреть. И поцеловал, сам приподняв голову. Не глубоко и требовательно, как до этого, кусая и жадно впиваясь в губы, а едва касаясь. Провел языком по нижней, коснулся родинки у рта, которую не видел в темноте, но знал, что она есть — для этого ему и не нужно было смотреть. Вэй Усянь ответил на этот поцелуй таким же, запустил руку между их телами, продолжая двигаться в Цзян Чэне в такт толчкам Лань Ванцзи. Коснулся члена Цзян Чэна, провел от основания до головки снова и снова, ни на секунду не отрываясь от его губ. Дрожь прошла волной через все тело. Цзян Чэн сжал пальцы руки, прижатой к спине Вэй Усяня, в кулак, содрогнулся под ним в оргазме, но ладонь от его лица так и не отнял. И целовать, захлебываясь, чувствуя не укусы и жажду, а губы — теплые и родные — на своих, тоже не перестал. Вэй Усяня бы обнимать, говорить с ним, как раньше, запускать пальцы в его волосы, расчесывая их, оттягивая до самых кончиков, как шелковые ленты. Но у них было только это. В первый и в последний раз, — напомнил себе Цзян Чэн. — Вэй Ин, — прошептал он, забыв, что ни за что не хотел позволить себе произнести это вслух. Это было тихо, но Лань Ванцзи точно услышал. Цзян Чэн положил руки на талию Вэй Ина, наткнулся на чужие прохладные пальцы на его разгоряченной коже, но свои упрямо не убрал. Как оказалось, у пропасти, в которую он все это время падал, было не одно дно. Когда все закончилось, Вэй Усянь практически рухнул на бок лицом к Цзян Чэну, положив руку на его грудь. Он тяжело дышал, надолго закрывал глаза, прежде чем открыть их снова лишь на мгновение. И теперь ничто не мешало Цзян Чэну смотреть на Лань Ванцзи поверх его плеча. Дело никогда не было в семье или братских узах, которыми они с Вэй Усянем называли свои отношения. Этому и не имело смысла давать имени. Цзян Чэн неотрывно смотрел на обнаженного Лань Ванцзи, который обнял Вэй Усяня со спины, и эта рука на чужом бледном животе казалась еще белее. Морозный узор на узкой, теплой талии. Единственное, что выдавало в Лань Ванцзи факт, что он только что занимался сексом — блеск в глазах и едва заметный румянец, окрасивший точеные скулы. И это было все, что отличало его от прекрасной мраморной статуи. Цзян Чэн опустил взгляд на лежавшего с закрытыми глазами Вэй Усяня. Накрыл его руку на своей груди ладонью, погладил пальцы и приподнялся на локте, приблизив свое лицо к лицу Лань Ванцзи. Совсем иная красота. Но одинаковое горе, которое они когда-то переживали, как умели. Одна любовь, которую невозможно было разделить, потому что для каждого она была целой. Боль это, спасение или проклятье, Цзян Чэн не хотел думать. В нем уже была часть Вэй Усяня, которая горела в груди жертвенным костром. Им нечего было делить. Цзян Чэн коснулся тонких губ своими и, не получив отказа, сделал это более настойчиво. Внизу живота снова коротко и жарко сжалось, когда Лань Ванцзи ответил. Они не были врагами. Не были семьей. И ничего не делили. Но любовь к Вэй Усяню пьянила, как выпитое из одного сосуда вино. Вот только сосуд был бездонным. Цзян Чэн, продолжая прижимать к себе руку Вэй Усяня, углубил поцелуй. Они лежали совсем близко в темноте — в самом дальнем углу зала горела только одна свеча, пламя которой едва теплилось на коротком фитиле. Жар отступал, но прохлада, окутывавшая Цзян Чэна, была удивительно приятной. Лань Ванцзи еще крепче прижал уснувшего Вэй Усяня к себе, и Цзян Чэн придвинулся ближе. Провел ладонью по бедру Вэй Усяня, по изгибу его талии, коснулся предплечья Лань Ванцзи кончиками пальцев. Подумал, удерживаясь от желания сделать поцелуй жестким и грубым, что тех, кого ненавидишь, так не целуют. Пусть даже в первый и последний раз.