Daughter of Destiny

Эльза прошла вдоль темного коридора и очутилась в тускло освещенной комнатке, в которой не сразу обнаружила старого лекаря, спрятавшегося за высоким стеллажом с многочисленными мензурками и колбами. Баночки разных цветов и размеров переливались, отражая яркие пятна-блики на противоположной стене. Девушка задернула гардины и зажгла лампу: ей хотелось посмотреть, как будет играть "волшебное стекло" при искусственном свете. — А я думал, что увижу вас вновь ближе к лету, — донеслось из глубины комнаты. — Помнится мне, зимой вы предпочитаете оставаться у себя в Уингфилде. — И вам добрый вечер, — графиня усмехнулась, расстегивая плащ и вешая его на спинку стула. — Может, я соскучилась... Она прошла на голос мистера Лойда и, очутившись между двумя шкафами, сразу закашлялась: пахло старыми книгами и лекарственными порошками. Его очки увеличивали глаза в несколько раз, отчего старик походил на мудрого лесного человечка, знающего все на свете. Он пристально посмотрел на нее и, видимо, убедившись, что девушка вполне здорова и у нее есть другие причины навестить друга, тепло улыбнулся, продолжая листать тетрадь с заметками. — Хорошо, что сегодня я никуда не собирался, — он отложил записи и предложил пройти к столу. — Ничего, кроме молока, предложить не могу, зато оно еще теплое. Будешь? — Вы знаете, что я не откажусь, — она села за стол, подперев ладонями лицо, совсем как в детстве. Никакого этикета, ведь теперь можно расслабиться. — Только не хочу никого стеснять. — Пустяки! Ты мне как дочь, — он скрылся за маленькой дверцей. Все здесь было такое знакомое и родное, хотя и заставлено всяким хламом, но этот небольшой хаос тоже играл не последнюю роль. Эльзе захотелось облокотиться на стол и заснуть, слушая хриплый голос лекаря и уносясь воспоминаниями в прошлое, где тусклый свет сальной свечи отражался в родных глазах отца. Недавно, сидя у себя в гостиной, она нарисовала карандашом потрет мужчины с серыми глазами — портрет графа, такой, каким она его запомнила еще в юности. И теперь контраст между этим воображаемым портретом и ее реальным был слишком велик, чтобы у графини могли еще оставаться насчет собственной тоски какие-то иллюзии. Она скучала по всему, что было связано с той жизнью, хотя и не чувствовала себя особенной будучи ребёнком. За дверью что-то звякнуло, и мистер Лойд, как добрый седой медведь, неуклюже выплыл на свет, держа в руках кружку с согревающим напитком. — Лови, дорогая, — прошептал старик, и Эльза широко улыбнулась, всматриваясь в белую поверхность молока, — это козье. Коровы у нас уже месяца три нет. Старые резные часы показали семь вечера. — Так, — мистер Лойд, как и Эльза, обратил внимание на время, — тебя ведь не только скука привела в забытый проведением норвудский мирок? Выкладывай, что стряслось? Эльза смотрела на снегопад через оконное стекло: земля становилась белой, словно надевала подвенечное платье и готовилась к встрече с женихом: вот-вот должен был наступить Новый год. Но воздух был пропитан только замерзшей водой, что падала с неба, а запах праздника пока не ощущался. Молоко было таким же белым, как и этот снег. Графиня знала: это цвет чистоты и непорочности, однако, как мало белого вокруг, а все больше серого, да черного. Угнетает... Она пересказала мужчине текст письма, который прочитала рано утром у себя в поместье. Мистер Лойд, к ее удивлению, не выразил ни единой эмоции и только постукивал указательным пальцем по деревянной поверхности стола. В напряженной тишине этот звук мучительно отдавался звонким эхом в висках девушки. — Значит, тебе нужен мой совет... — скорее как утверждение, а не как вопрос произнес скрипучим голосом лекарь. — Только подумайте, — ее голос весь состоял из тревоги и напряженности, — какое мучительное ощущение для юного существа — почувствовать себя совершенно одиноким в мире, покинутым на произвол судьбы, терзаться сомнениями — удастся ли ему достичь той гавани, в которую оно направляется... Он встал и, не доходя до стеллажа с препаратами, остановился, повернулся в сторону окна, да так и остался стоять, задумчиво всматриваясь в зимний пейзаж. Вереница прошлых дней навсегда осталась в памяти бывшего секретаря: серьезный и угрюмый взгляд графа, серое поместье Гейст-холл, возвышающееся над всем словно старинный средневековый замок, темно-синие драпировки, скрывающие ясность дней, маленькая бледная девочка с платиновой косой и в накрахмаленном платье; она сидит целыми днями у себя в комнате и читает-читает-читает: экономика, астрономия, медицина, искусство, этикет, агрофизика. — Напрасно утверждают, что человек должен довольствоваться спокойной жизнью: ему нужна жизнь деятельная, — свет от окна освещал лицо лекаря, будто на него направили свет фонаря, — и он создает ее, если она не дана ему судьбой. Миллионы людей обречены на еще более однообразное существование, чем то, которое выпало детям этой школы, и миллионы безмолвно против него бунтуют. Но тут я вам не советчик. Он говорил все это своим особенным, глухим и вместе патетическим голосом; замолчав, он взглянул на девушку. Эльза вопросительно уставилась на него. — Я думала, — она невольно опустила глаза, — ведь вы так долго работали с моим отцом. — Ошибаешься, милая, я работал на твоего отца, а вовсе не с ним, — мистер Лойд подошел вплотную к окну. — Эдуард не посвящал меня в дела, связанные со школами. Я занимался финансовой частью бизнеса, то есть считал, перебирая бумаги с вкладами и выплатами. Но, что касается частных сторон вопроса, то граф сам этим занимался, понимаешь? В эпицентре проблемы. Ты все задаешься вопросом, почему твой отец так мало бывал дома? Потому что его жизнь была разделена на детские приюты, и это не есть хорошо. Я сейчас не осуждаю и не восхищаюсь его выбором. Просто хочу найти для тебя решение из того, что мне известно. Поезжай туда и постарайся вникнуть в проблему, глядя ей в глаза. За окном стало темнеть, и помещение медленно погружалось в сумерки, даже свет свечи не помогал, бросая бледную игру света на потолок. Эльза следила за неровным танцем маленького огонька и чувствовала, как внутри разгорается точно такое же пламя. — Хорошо, и все равно спасибо, — прошептала графиня, и он улыбнулся, она точно была уверена, хотя старик стоял к ней спиной. — Я стольким вам обязана. Вы не отвернулись от меня и всегда помогали. Только отчего же дети умирают? Вернее, я знаю ответ, но хочу услышать вашу версию. — Я простой деревенский лекарь, а не квалифицированный врач, — старик усмехнулся. — Отчего умирают птицы зимой? Почему уснула наша корова и не проснулась? Что случилось с детьми, дорогая? Голод, дождь, ветер и сырость! Вот четыре всадника смерти, и можете называть это, как вам угодно, хоть эпидемией, хоть чумой, да даже малокровием! Все приводит к одному — к гибели... Здесь не ваша вина, а глупость общества, в котором мы живем, но я надеюсь на милость Бога, а там... Мы все равно вертим в руках дантов Ад, и куда не посмотри — пропасть. Но вы ангел, и я в вас верю. У вас есть силы вытащить из этой жаровни, если не все души, то хотя бы какую-то часть, чтобы она в свою очередь вытащила другую. Как хотите, а эта простая теорема того, кого однажды распяли на кресте. Миру нужна надежда, иначе коровы перестанут просыпаться, а дети спокойно засыпать. — Я ехала сюда ради этих святых слов, — в ее глазах казалось загорелось синее пламя, — вы удивительный человек. Слова настолько простые, но я ломала себе голову целую вечность, чтобы выдавить из себя эти истины и все равно не смогла. Теперь и у меня есть надежда. — Вы еще дитя, милая моя Эльза, — он протер стекло теплой ладонью, и осмотрел свой дворик, — дитя, рано повзрослевшее. Это не истина, я ведь просто болтаю. Вам же предстоит куда более тяжелая задача: убедиться в верности этих слов на практике. Вот тогда станет понятно, кто — шут, а кто — король! Где этот маленький хулиган? — А кто этот мальчик, что сидел на крыльце? — Эльза улыбнулась, отпивая молоко. —Младший ребенок нашего священника, — беседа приняла расслабленный тон. — Видишь, там, где обозначен горизонт, напротив моего скромного жилья стоит открытый всем ветрам дом? Там живет семья священнослужителя, но теперь уже в меньшем составе. Месяц назад скончалась мать семейства, и теперь там проживает один только хозяин, да время от времени к нему наведывается его отец. Дети... Старшая давно покинула родителя, младшего на время взял я. Отец заболел дня два назад, и у меня самые скверные предчувствия, а средняя дочь... Он не смог договорить: дверь открылась, повинуясь порыву ветра, и на пороге показался Олаф. Он, снимая на ходу обувь, отчего один из носков остался в ботинке, прошлепал в комнату и остановился между Эльзой и лекарем. Посмотрел на обоих, делая сложный выбор, и смело прошагал к дедушке Лойду, схватившись за штанину его брюк. — Нет, уважаемый мой, — строго начал отчитывать его мужчина, — когда я говорил посмотреть на снег, то не имел ввиду — изваляться в нем с ног до головы! Посмотри на себя, ведь ты теперь самый настоящий снеговик! Он поднял ребенка на руки и принялся отряхивать его от снега. Тот сыпался на пол, образовывая лужи, а Олаф смеялся, мотая головой из стороны в сторону: ему нравилось, что его трясли, как тряпичную куклу. — Ты где взял этот платок, негодный! — он опустил мальчика на пол, и тот грустно уставился на мужчину. Эта привычка у него осталось со времен, когда мама была жива. Стоило ему сделать самый невинный вид, как ему прощалось буквально все. Но теперь рядом не было доброй мамы. Он перевел взгляд на графиню. — Не ругайте его, — Эльза сделала подзывающий жест руками, привлекая Олафа к себе. — Я дала ему платок. Тот радостно запрыгал на месте и, не посмотрев на старого лекаря, бросился к женщине, словно молодой ветерок. Она подхватила мальчика и усадила к себе на колени. Эльза никогда не обнимала детей, но этот белокурый человечек рушил все ее барьеры своими бездонными синими глазами и живым смехом. — Вот предатель, — усмехнулся мистер Лойд, — ишь, нашел защитницу. Олаф прижался спиной к графине, вцепившись своими крохотными ладошками в ее руки. — Я отвел вашу лошадку к нам в сарай, — тихо прошептал детский голосок. — Тетя Грета даст ему сена. — Благодарю, — Эльза уткнулась в белые кудряшки, вдыхая свежий аромат первого снега. — Хочешь молока? Я уже напилась. Она поддерживала огромную для его рук кружку, и Олаф смешно делал большие глотки. Мистер Лойд незаметно улыбался. Аристократическая неприступность дала самую большую трещину за всю историю человечества. Лекарь был довольно старый, чтобы уследить за пятилетним ребенком, который не сидел на месте ни минуты. Олаф же родился недоношенным, оттого и часто болел, к тому же, мистер Лойд не мог обеспечить мальчика хорошей едой и одеждой, а прогрессирующая болезнь отца Олафа удручала старика день ото дня. Ведь, пока жив священник, ребенок сможет оставаться у того, кого он выберет сам. Но случись привычная в этой деревушке беда, то мальчика заберут. У него будут две дороги: либо его возьмут ближайшие родственники, либо определят в приют, а Олаф был настолько слаб, что сам лекарь пророчил ему недолгую жизнь вне семьи. Мистер Лойд опускал руки: он не тот, кто сможет позаботиться о нем. Пройдет пару лет, и он сам покинет бренный мир, а ребенку еще жить и жить. — А хотите, я вам почитаю? — Олаф запрокинул голову, смотря на девушку снизу вверх. — Я умею, честное слово! Меня и сестренка учила, и папа, и дедушка Лойд, и дедушка... Он запнулся, вспоминая дедушку Августа, но тряхнув головой и прогоняя мрачный образ, вновь обворожительно улыбнулся, стуча ладошками по столу. — Я согласна, — она отпустила мальчика, и тот побежал вприпрыжку выбирать книгу. Мистер Лойд и Эльза синхронно посмотрели сперва на часы, а потом друг на друга. — Время позднее, — старик прошел в прихожую и подобрал застрявший в ботинке детский носок, — Останешься? Хотя, почему я спрашиваю? Мы все равно никуда не отпустим тебя ночью. Твоя постель в соседней комнате, там сейчас спит Олаф, но думаю этот хлюпик не займет много места, если, конечно, вы не против. Он усмехнулся: старик снова шутил. — Не против, — наигранно медленно произнесла Эльза. Ближе к вечеру дверь в общую спальню девочек притворилась. Кто-то настойчиво упирался в дверной проём, пока грубый голос миссис Корвэл, учителя рукоделия, отчитывал, как уже многие успели заметить, Анну Блэр. — Упрямая девчонка! — повторяла женщина, держа девушку за локоть. — Видно, тебя ничем не исправишь! Неряха! Лиззи поднялась с кровати и несмело сделала два шага, остальные же ученицы с покорностью домашних животных затравленно наблюдали развернувшуюся картину. — Мишель, — обратилась учительница к русоволосой девочке четырнадцати лет, — принеси розги! Молчит, словно воды в рот набрала! Я в последний раз спрашиваю, кто взял стакан в столовой и не вернул его на место? Грейс говорит, что видела тебя, уносящую имущество школы! У нас никто никогда не позволял подобной вольности! Да еще оставила свой чемодан у входа! Ты что, у себя дома? Анна выдернула руку из мертвой хватки и, подобно дикому зверю, перепрыгнула через ближайшую кровать, проползая под письменным столом и упираясь в стену. Если бы у нее были когти, как у рыси, она бы ими воспользовалась, ни секунды не колеблясь. — Вы ведь первая украли мою вещь, — было видно, как быстро колотится ее сердце, но взгляд Блэр выражал ярость. — Моя цепочка! Вы всё вытащили из чемодана! Верните мне ее, или я так и буду молчать! Мишель покорно выполнила приказание, держа в руках пучок розг. Это орудие наказания она с почтительным книксеном протянула миссис Корвэл. На глазах Блэр не появилось ни одной слезинки, хотя при виде этого зрелища ее пальцы задрожали от чувства беспомощного и горького гнева: она готова была защищать себя, хотя и была похожа на растрепанного котенка в лапах хищной птицы. Грузная тень надвигалась на Анну, и весь мир замер в немом ожидании, кроме одной ученицы. Лиззи сердито топнула ногой. — Анна ни в чем не виновата! — на блондинку обернулось несколько пар глаз, в том числе и непонимающий взгляд женщины. — Я разбила стакан и решила, что никто не заметит. Моя оплошность. Анна закрыла на долю секунды глаза, стараясь представить шумный поток реки, который смоет этот самый настоящий кошмар: Олаф пускает кораблики из листиков остролиста, уж ползет по мокрому камню, ее юбка промокла, и вода заливается в ботинки, камушки падают в реку с характерным "пам"... Она резко открыла глаза, а в ушах и правда стоял шум. Блэр, конечно, предполагала разный исход ситуации, но чтобы ее выгораживали, принимая всю вину на себя... Она не вынесет такого позора! — Нет! Это я взяла стакан, — теперь уже Анна решила идти до конца. Миссис Корвэл побагровела от ярости, меча молний от одной ученицы к другой. — Так, маленькие дряни, — она кинула розги в противоположный конец комнаты, видимо, не решаясь наказывать двоих девочек сразу. — Завтра вечером в это же время и до самого утра среды вы будите драить столовую, да так, чтобы мое лицо отражалось в начищенной до блеска плитке. Или... Она ткнула толстым пальцем воздух, указывая на отброшенные розги, и вышла, громко хлопнув дверью. Рапунцель подбежала к Анне, обнимая её что есть силы. Блондинка вновь превратилась в озорную дикарку. Теперь, когда не нужно было показывать свою силу и характер, девочка дала волю слезам, утыкаясь в золотистые волосы подруги. Волосы ее брата всегда пахли дёгтем, а вот от Рапунцель пахло солнцем. Анна не знала, как пахнет яркий небесный шар, но так определенно пахнет свет! — И зачем этой старухе видеть свое отражение? — Лиззи засмеялась, поправляя растрепанные косы Анны. — Наверняка, у нее случится инфаркт! Уж мы постараемся... Олаф читал, как самый настоящий взрослый: брови были сведены, взгляд выражал сосредоточенность, а губы казалось вовсе исчезли под его усердным напряжением. Свеча догорала, плача тяжелым воском, а глаза мальчика слипались, но он упорно лепетал слова, соединяя знакомые буквы. Вот только напрасно... Эльза уснула, облокотившись на подушку. Они лежали совсем рядом, хотя постель была довольно широкой. Она сняла жилет и осталась в одной блузке и юбке, а на Олафе все еще был ее платок, но под теплым одеялом, заботливо принесенным Гретой, ни девушка, ни мальчик не ощущали холода. Графиня впервые безмятежно улыбалась, слушая на периферии своего сознания мягкий детский голос. А тот впервые после отъезда своей сестры почувствовал тепло, разливающееся по венам, как самое быстродействующие лекарство: в этой женщине сливались два самых родных для него лица — лицо Анны и лицо его мамы. Он вдруг очутился в самой настоящей сказке, которую никогда не читал, но которая всегда жила в его крохотном сердце. — Фиалка... — пробормотал Олаф. — Что такое фиалка? Здесь написано, что этот цветок — символ беззащитности. Это правда? Что такое символ? Фиалки могут быть людьми? Он закрыл книгу, поворачиваясь к Эльзе и укладывая свою голову на общую подушку. Ему захотелось провести по красивым распушенным волосам графини, совсем как, когда-то касался рыжих локонов сестры, однако передумал. Из-под воротника выпала серебряная цепочка. Олаф присмотрелся и, широко раскрыв глаза, закрыл себе руками рот, но поздно. Крик восторга успел вылететь из маленького тела. Эльза испуганно подскочила на кровати, прогоняя сон. — Что такое, Олаф? — она схватила мальчика за плечи, заглядывая в синие глаза. — Что случилось? Тебе больно, Олаф? Где болит? Олаф хотел закричать, что болит у него только сердце, но еще не знал, что это такое и почему оно так сильно стучит. Пока девушка осматривала его тело на предмет повреждений, мальчик уцепился за сверкающие распятие, а затем раскрыл медальон. Эльза даже опешила на секунду. — Это моя мама, мама! — он шептал это простое и знакомое каждому с детства слово, будто произносил молитву. — Это сестрицы моей! Моей мамы! Ой! Анны! Мама... Мамочка. Слезы потекли из детских глаз, а Эльза так и сидела, словно громом пораженная. Она сняла цепочку, вложила ее в маленькие ладошки, касаясь лба мальчика своим, и тихо прошептала: — Скажи, милый, свое полное имя. — Олаф Блэр, — также тихо вырвалось у мальчика. Эльза задохнулась, вслушиваясь в стук чужого сердечка, и провела пальцем по красивому портрету женщины. Пазлы соединились: средняя сестра уезжает в пансион после смерти матери, и маленький мальчик, чьи глаза также доверчиво смотрят на нее. Ресницы ребенка щекотали ее лицо, а маленькие ручки перебирали овальное украшение. Они сидели неподвижно целую минуту, в течение которой графиня отыскивала сходство между мальчиком и новой ученицей. Ей не нужны были доказательства их родства, просто она соскучилась по рыжей девочке и, сама того не подозревая, ловила ее образ в младшем брате. Тело Олафа тряслось, охваченное судорогой, что казалось, появись и впрямь бледный призрак умершей женщины, он все равно уже не среагирует так, как среагировал минуту назад. Его силы иссякли, и он словно таял. — А я все гадаю, отчего мое сердце так трепещет рядом с тобой, — она обняла мальчика, усаживая его к себе на колени и зарываясь ладонью в белые кудряшки. — Тш-ш-ш-ш, все хорошо... Засыпай, малыш... Засыпай... Я с тобой, теперь ты не один, запомни это и засыпай... Мальчик закрыл глаза. Эльза повторила этот жест: тысячи картинок проносились перед ее глазами: дождь, старая калитка, испуганные глаза, теплые ладони, смешная речь, сонная девушка, глубокая ночь, чай с мятой, ровное дыхание, снова теплые ладони, белокурый мальчик, совсем-совсем непохожий на свою рыжую сестру, но такой же, такой же... добрый. Олаф беззвучно плакал, но вскоре обмяк в нежных руках, все еще шепча роковое "мама". Медальон лежал рядом, все также раскрытый, и с него смотрела на них молодая женщина: она улыбалась, словно знала то, о чем никто не догадывался. Эльзе стало немного не по себе от этого взгляда, будто сам Бог взирал на нее, требуя ответа за то, чего она не совершала. Чаша весов перевесила в пользу ребенка. Графиня аккуратно уложила мальчика рядом с собой, все еще обнимая его крохотное тело: она в первый раз видела таких маленьких детей. Совсем маленьких... Она нащупала в темноте цепочку и надела ее обратно, пряча под воротник блузки. В комнате, где они находились, не было окон, поэтому догоревшая свеча оставила их тела в сплошном мраке. "Как такой маленький ребенок спал один, ведь тут даже мне становится страшно!" — подумала Эльза и придвинулась к мальчику, укрывая его и себя одеялом. — Маленький Блэр, клянусь, с твоей сестрой все будет хорошо, — прошептала она, невесомо целуя ребенка в горячий висок.