Он - приставленный к горлу Уильяма нож

      Их история не была похожа на историю о счастливом браке. Для этого хватало, как минимум, того факта, что они не были женаты, что, впрочем, очевидно, к лучшему. Потому что миссис Денбро хватил бы сердечный приступ, если бы она узнала, что ее старший сын поддерживает романтические отношения с мужчиной, старше его самого на десяток лет. Как минимум, она бы значительно увеличила дозу принимаемых с последней беременности, — потому что растить двух мальчишек и ежедневно скандалить с мужем та еще нервотрепка, — транквилизаторов. Для нее брак — что-то священное, а не простая дань традициям и роспись в нескольких средней значимости документах. Только поэтому она все еще не в разводе, хотя и ночует в последние годы в соседней спальне, гостевой, а не в общей супружеской, только потому что она выбрала этого мужчину и планировала дожить с ним до конца своих дней. В этом смысл ее семейных ценностей.       Нет, ей точно не стоило знать всех подробностей. Уильяму всего двадцать, ей не нужно знать, что он умудрился похерить свою жизнь окончательно за такое короткое время. Денбро всегда мчался быстрее всех, словно стремился обогнать ветер, звук, свет, Дьявола. Только последний оказался проворнее и умудрился в последний момент его нагнать. Такая вот неприятность, к которой получилось привыкнуть удивительно скоро. Билл любил выигрывать, даже будучи типичным школьным неудачником, но по той же причине легко смирялся с поражениями, переключаясь на что-нибудь еще. Он успел принять тот факт, что не будет первым. Это не так уж сложно.       Особенно рядом с Робертом.       Они, он и Грей, жили вместе уже два года. Одна квартира, подразумевавшая одну кухню, одну ванную комнату и, конечно, одну кровать для них двоих. Поначалу это был ужасно странный опыт, и все буквально валилось из рук Уильяма от неловкости. Он чувствовал себя скованно, ведь после семнадцати он поступил в колледж, съехал от родителей и жил один. Те помогали оплачивать съем жилья в соседнем городе. Он не привык к тесному соседству, даже младший брат никогда не нарушал личные границы, Уильяму всегда хватало своего пространства. Но они съехались. Им приходилось привыкать к совместным завтракам, сложнее всего — к совместному сну. Не к сексу, а к тому, что после него тебя обнимали сильные руки, прижимая цепкой хваткой к чужой груди, и горячее, сбившееся дыхание путалось в волосах. Роберт всегда засыпал в одном положении и не двигался во сне, в отличие от ворочавшегося Билли. Но держал Грей крепко, так что со временем и Билл стал спать спокойнее. У него не осталось выбора.       Его никогда не было.       В совместном быту получилось отточить несколько полезных навыков, и, во-первых, Уильям научился сносно готовить. Теперь он мог справиться не только с омлетом, варкой макарон и разогревом каких-нибудь полуфабрикатов. Больше всего ему нравилось печь: пироги исключительно с фруктовой, ягодной начинкой, иногда какие-нибудь супер полезные с морковью или шпинатом, от которых так мило морщился Роберт. Никогда с мясом. Это табу, поставленное лично для себя, потому что Уильям, чтоб его, не хотел тащить в дом отвратительное чувство холодка, бегущего вдоль загривка мурашек. Выпечка нравилась ему своей особой медитативностью, этот процесс оказался успокаивающим и расслабляющим, начиная с поиска нового рецепта, чистки яблок или груш от жесткой кожуры и заканчивая сидением перед духовкой в тишине. Тесто румянилось, потихоньку жаром пышущий воздух кухни наполнял сладкий, родом из детства, аромат. Сверху пироги посыпались сахарной пудрой и корицей. Роберт любил больше пряность во вкусе, нежели совершенную сахарность. У Билли получалось идеально.       Во-вторых, Билли запомнил все присущие им обоим особенности для организации окружавшего пространства: так, например, он сам терпеть не мог разбросанные по рабочему столу ручки и карандаши, всегда складывая их в специальные стаканчики-органайзеры для канцелярской мелочевки. Роберт обожал порядок в книгах и собственном шкафу, разделенному на две секции. В книгах был важен не алфавитный порядок и даже не деление по авторам, Грей придерживался совсем уж странной, на первый взгляд, классификации, но, будучи писателем, Билли от чего-то его понимал. Книги расставлялись по общности сюжета, нет, не по жарам, именно по используемым сюжетным тропам: там, например, на самой верхней полке левого стеллажа, главные герои безбожно тупили и шли в опасные места, вроде темных подвалов в фильмах ужасов, и сами обрекали себя на свою судьбу. На стеллаже ниже хранились истории о таких же тупицах, но сделавших свой шаг к смерти добровольно, жертвуя собой. Все книги в обширном собрании Грея были исключительно об убийствах, нечто безобидное или из раздела научно-популярной литературы он предпочитал брать в публичной библиотеке или ознакомляться с электронной версией. Здесь, как и во всем доме, убирался сам Денбро, исключением был только обозначенный выше шкаф.       Вещи в стирку он получал отдельно, убранными в отведенную как раз для этого в корзину. Это третий важный навык, полученный Уильямом за последнее время: правильная стирка. Шелк и шерсть, как оказалось, требовали абсолютно разного ухода, а кожаные вещи вовсе нельзя было стирать даже в ручную, только проходиться мягкой пористой тряпкой и вовремя закрашивать потертости специальной краской — Билл вообще долгое время не мог привыкнуть, что существует столько «специальных» вещей и ухищрений. Для цветных вещей отдельный порошок. Замшу гладят только с внутренней стороны. Кровь отстирывают только в первые часы и только холодной водой.       Проще всего, конечно, было именно с кровью, потому что обычно запачканные ею вещи были бесповоротно убиты, и можно было не стараться над их спасением. Иногда Роберт просил поколдовать над полюбившимися рубашками, но в итоге все приводило к одному. Заляпанное кровью жертв мы не застирываем, а безбожно сжигаем. Благо, Денбро смог настоять на этом, как и еще на парочке важных, как ему казалось, вещей.       Правило. Не приносить домой никаких «трофеев». Роберт этим грешил, за первые два месяца сожительства Билли выудил из всех возможных углов с десяток маленьких сережек-гвоздиков, которые носят обычно девочки-подростки в первые недели после свежего прокола в ушках, цепочек и колец. Кольца были и серебряные, и позолоченные, и пара пластмассовых. На одном, из эпоксидной смолы, была забавная мордочка кошки Китти с подмигивающим глазом.       Билли вырвало на ковер. Дважды или трижды, пока он осел на пол, кашляя и рыдая в голос, взахлеб. Роберта не было дома, и к своему возвращению он обнаружил выдраенную до блеска квартиру и бумажный пакет со всем содержимым. Уильям просто попросил держать это в другом месте. Роберт кивнул, подошел своими широкими шагами к прячущему глаза парню, и извиняюще поцеловал его в губы. На них таял привкус клубничной зубной пасты, такой яркой и детской, на тюбике которой изображен зеленый дракончик. Грей притянул его ближе к себе, продолжив целовать. Нежно. Мягко. Тот выглядел уставшим, от всклоченных волос до пролегших под глазами синяков, и Роберт все-таки решил исполнить его желание и пойти на уступку.       Правило. Роберту запрещалось говорить Уильяму, кто его очередная жертва. Наверное, было бы намного лучше запретить Роберту убивать, например, детей и женщин, слабых, но Уильям знал, что этого никогда не произойдет. Такие ультиматумы испортят жизнь только ему самому и ни черта никого не спасут. Поэтому он сделал то, от чего тошнит до сих пор: от собственной никчемности и слабости, от отвращения к своей жалкой и беспомощной натуре гребаной подстилки, потому что только чокнутый мог пойти на такой компромисс. Уильям показал ему фотографии Джорджи, которому было сейчас как раз пятнадцать, как последней жертве. Руки дрожали, смартфон все-таки вылетел из них на паркет, чудом не пустив по экрану паутинки трещинок. Он даже хотел отправить все нужные снимки на почту Грея, но тот покачал головой, забирая телефон из его рук, и улыбаясь. Такими улыбками вскрывают сонные артерии. У него отличная зрительная память, он запомнит. Он не тронет. Поколебавшись еще неделю, Билли показал снимки со страницы фейсбука своего близкого приятеля, Ричи Тозиера, где тот праздновал возвращение старшей сестры. Она съехала из общежития университета, и сейчас отдыхала в родном Дерри, с родителями, но, должно быть, Вероника часто бывала в городе. Ей двадцать два, и она безумно красива, и, судя по ее инстаграму, не сможет убежать далеко на таких высоченных каблуках и в короткой юбке. Роберт предпочитал «помладше» только среди мальчишек.       Роберт пробежался глазами по снимкам и невесело кивнул. Меж бровей пролегла глубокая морщинка. Его лицо так сильно изменилось, что Денбро попытался мгновенно отвлечь мужчину от темы самым подручным средством — самим собой. Через пару дней выяснилось, что Вероника Тозиер подала заявление в полицию, мол, какой-то чокнутый приставал к ней после ее веселых и совершенно легальных танцев на барной стойке, пытаясь утащить с собой через черный вход клуба. Какой он был? Красивый и высокий. «Ну, такой…» — только и протянула девушка, и Уильям радовался, что она не обладала красноречием и памятью своего братца. Ричи бы смог спокойно собрать точный портрет до маленькой горбинки на носу и демонического блеска в глазах в блеске неоновых ламп.       Уильям радовался, что грубо втрахивающий его еженощно в мягкий матрас серийный убийца останется на свободе, и он сможет по-прежнему гладить ему рубашки и готовить яичницу по утрам.       Правило. Уильям не знал, что именно делал с ними, живыми или мертвыми, Роберт, и все-таки предпочитал думать о жертвах скорее как о трупах, жертвах случайного случая. Но один раз, сидя на кухне и допивая свой кофе, пока Грей неспешно докуривал позавчера купленную сигаретную пачку, он вдруг обронил фразу, сумев удивить. Первый и единственный раз в жизни Билли умудрился заставить Роберта болезненно закашляться, до настоящий брызнувших из глаз слез. Стоило едкому дыму вгрызться в несчастную слизистую, как легкие аж сжались. Чертов мальчишка, подлинный глупый ребенок в самой своей сущности. «Если ты трахаешь их, до или после, предохраняйся. У тебя достаточно денег на гондоны, так что просто… я не хочу, чтобы после…»       «Я понял». Голос Грея звучал строго и сухо, глухо из-за секунд непрерывного кашля, и горло по-прежнему неприятно скребло. Он скинул окурок в пепельницу, облизнув сухие губы, слизывая с них кончиком языка остаточный привкус дерьмового сигаретного табака. «Я не принесу тебе ничего оттуда, но ты никогда не будешь больше уточнять, что я с ними делаю. Что именно». Денбро кивнул, взяв заполненную пепельницу и собственную чашку, чтобы ополоснуть те в раковине, потому что данное решение вопроса его полностью удовлетворяло. Это оставляло за ним какую-то иллюзию выбора.       Само собой, Роберт Грей убивал. Это было понятно с самого начала. Не на войне, не в качестве какого-нибудь крутого копа, который наказывал злодеев, или наемного убийцы, которому хотя бы платили. Убивал он просто так, в обыденной жизни, потому что был чокнутым серийником-психопатом, который держал в страхе весь городской округ. Рано или поздно его поймают, и все закончится, но Уильям не думал об этом, никогда, потому что не хотел думать о наказании и том, насколько все неправильно, все, творившееся между ними двумя.       Это было странно. Это было, что б его, ебнуто, но было. И оставалось таким уже достаточно долго. Вся их жизнь держалась на созданных друг для друга гласных законах, которые совершенно точно не следовало нарушать.       Их знакомство одновременно случайность и, вместе с тем, нет. Роберт похитил его на парковке позади ночного клуба, откуда отметивший свое семнадцатилетие Денбро вывалился изрядно пьяным. Ноги держали его тело в вертикальном положении с большой условностью, заплетаясь, один раз пришлось удерживать равновесие, криво обхватив фонарный столб. Прохладный воздух позволил хотя бы избавиться от дурноты, но не прочищал мозги, и на языке по-прежнему витал привкус шотов с водкой и самбукой.       Когда к нему подошел высокий мужчина и деликатно поинтересовался, не подкинуть ли его домой, Уильям обрадовался. Еще бы! Самому ему пришлось бы добираться либо пешком, либо играть в русскую рулетку с поиском готового взять пьяного автостопщика водителя. Он жил в центре и нет, у него не было своей машины. Сюда пришлось ехать на автобусе, он просто не планировал возвращаться так поздно.Незнакомец же предложил ему руку в качестве опоры, удивительная для этих мест галантность, и та оказалась действительно достаточно сильной для этого. Незнакомец в принципе был хорош собой. Билл был пусть и худощавым, но никак не тощим, но этот человек справлялся с его телом намного лучше, чем сам он в тот момент. В машине было странно, как будто разбили флакон с освежителем воздуха, а на сидениях были уродливые темно-синие чехлы. Спустя полгода Уильяму удастся узнать, что тачка была взята на прокат в случайной автомастерской на самой окраине штата, но тогда это показалось просто признаком чужой педантичности. У каждого свои тараканы, и может у добродушного помощника какое-нибудь ОКР.       С тараканами Уильям угадал, с характеристикой расстройства — нет.       Разумеется, приехали они не по названному Биллом адресу, тот вовсе умудрился задремать, уткнувшись лбом в боковое стекло, мирно посапывая всю дорогу и не обращая внимания на повороты. Даже обидно, что тебя, почти что взрослого, так легко украсть, в конце концов, это не тоже самое, что похитить подростка или ребенка. На твоей стороне опыт, знания, сила. На практике ничего из перечисленного не пригодилось, потому что очнулся Билл, когда скотч оборачивался вокруг головы, прямо по волосам, надежно заклеивая рот, и уже с жесткими наручниками на запястьях. Такие, в которых только два стальных кольца с замком посередине, без цепочек, ухищрение на манер кандалов. В таком не вывернешь руку и не сломаешь запястье, чтобы освободиться, нет нужного угла опоры. И их ничем не распилишь.       Такие редко показывали в фильмах. Разве что в музеях, посвященных пыткам и тюрьмам с историческими реконструкциями. Происходящее не было похоже ни на боевик, ни на ужастик категории «бэ», ни на садистическое порно. О таком не снимают и не пишут, потому что любому нормальному человеку становится тошно от понимания, что тебе ни черта не помогут, и нихера тебе не будет приятно. Нихера ничего светлого в будущем, даже, особенно, если ты выживешь. Значительно протрезвевший Уильям пробовал брыкаться, но ладонь Роберта жестко сжала короткие волосы на затылке, рывком приложив его лбом о панель управления. Еще разок, заставляя бессвязно и жалобно заскулить. От боли перед глазами что-то ярко вспыхнуло. Если такой удар пришелся бы на нос, тот бы оказался сломан, но похититель точно знал, куда и как следовало бить.       Я — Роберт Грей, и я твой худший ночной кошмар.       Взрослых похищают тоже. Взрослых тоже насилуют, и это тоже оставляет глубокие, уродливые шрамы где-то в твоем сознании внутри.       В подвале оказалось совсем не сыро, наоборот, тепло и сухо, душно. Частный дом, как полагалось любому порядочному психопату, был оборудован на славу. Внизу был матрас, никакой раскладушки или кровати, дополнительного каркаса, с помощью которого можно было бы сообразить, как избавиться от наручников. Роберт без проблем тащил его за собой, ухватив под локоть. Он крепче сложен, да и сам Билл все еще не был трезв. От страха, хлынувшего в кровь адреналина, голова немного прочистилась, но этого было мало, чтобы избавиться от паршивого опьянения по щелчку пальцев. Так не получалось. Нужно было ждать, но для этого не оставалось времени, и все рассуждения заводили в тупик. Уильям напряженно думал… Его не хватятся. Чисто случайно Роберт выбрал самую подходящую добычу, словно наловчившийся в подобном деле охотник. Вероятно, так и было, и чутье давно перестало подводить маньяка. Уильям Денбро — неудачник-писатель, который публиковался от силы в мелких газетенках со статьями и рассказами на заказ. Его романы были неинтересны, издательства связывались с ним от силы раз в месяц, чтобы сообщить об очередном отказе, он сам примерно с той же регулярностью звонил родителям, предоставляя краткий отчет о своей жизни. Друзья жили в других местах, со своими делами, семьями, отношениями, работой, учебой…       Его не хватятся, как минимум, неделю, а то и две, пока не придет просрочка за оплату квартиры или не забеспокоиться кто-то из преподавателей. Он нахер никому не нужен, и это паршиво. Быть взрослым. Детей при похищении начинают искать гораздо быстрее, даже если они сироты.       Страх. Оказалось, что все, что когда-либо испытывал Уильям, не было страхом по-настоящему, так, волнение и трепет. Испугаться по-настоящему ему было суждено здесь, когда его пошатывающееся тело бесцеремонно осадили на матрас, жесткий, впившийся в напряженные мышцы бедер своими пружинами. Билл поморщился. Слабое освещение окрашивало все вокруг чуть желтоватым оттенком, но его было достаточно, чтобы лучше разглядеть лицо похитившего его психа, с которым он остался один на один. Взаперти. У Роберта глаза с легким косоглазием, красивые пухлые губы и очерченный точно острым карандашом нос. Однозначно он не был закомплексованным уродом. По такому красавчику должны были течь все девчонки старшей школы и их удрученные менопаузой мамаши. Такие не должны убивать, красть пьяных молодых людей у пабов, привозить посреди ночи в отделанный под пыточную подвал.       Роберт опустился напротив, присев на корточки. Двигался он удивительно легко. Его пальцы легли на щеку Билла, заставляя смотреть на себя.       — Учитывая то, как охотно ты повис на мне и даже спросил номер телефона, ты гей, — Билли поморщился, он был готов рассмеяться от подкатившей комом к горлу истерики. Может, этот мужик оказался гомофобом, может, это такой способ казнить неверных и неправильных для религиозного сектанта… — Нам обоим от этого лучше. Тебе может понравиться.       Его руки забрались под футболку-поло, единственное из верхней одежды, во что был одет этой чертовой ранней осенью Билл, который сейчас мечтал о десятке курток с хитрыми замками. Чтобы оттянуть это теплое прикосновение к своему впалому животу, как можно дольше избегать контакта с царапнувшими кожу ногтями.       — А еще я думаю, что ты-то точно должен быть готов, не так ли? Потому что только шлюшки садятся пьяными в чужие машины, а ты пьян. Чертовски пьян, не так ли? — Уильям пытался увернуться, оттолкнуть Грея выставленными вперед руками, заставив того пожалеть, что не удалось зафиксировать их за спиной. Впрочем, это не помогло. Новый удар, кулаком, обжег скулу, от него голова непроизвольно мотнулась вбок. Затем едва отошедший от шума в ушах Билл почувствовал, как похититель сжимает, выкручивает его соски, трогает их до той степени, чтобы они отчетливо затвердели. — Шлюха, — и Уильям отчаянно мотнул головой. Слезы? Блять, он что, действительно плачет? — Нет? Тебе же лучше ей быть, хорошенько растянутой и всегда смазанной шлюхой, готовой раздвинуть ноги.       Ада не существует. Теперь Денбро был уверен, потому что Преисподняя не может быть никаким ужасающим местом для вечного наказания после смерти, пока в этой жизни, в настоящем, остаются подобные дому мистера Грея места.       Гомосексуалом Билл не был. Возможно, бисексуалом, но дальше поцелуев с мужчинами он не заходил, и как-то не думал, что эта грань будет пройдена. Что его силой через нее перетащат. Оказалось, анальный секс не так прост. Денбро надеялся, что умрет от разрыва внутренних органов, или что ему воткнут нож в горло, в глаз, расчленят и сварят рагу. Он не читал никаких книг о криминальной психологии, в которых, вероятно, говорилось о том, почему кроме боли Роберту понадобилось пропускать его через всевозможные унижения. Чтобы трахнуть мужчину, нужно освободить себе для этого место, особенно если тот действительно не оказывается шлюхой, особенно если ты трахаешь его силой. И Уильям сжевал весь ебучий клей со скотча, пока слишком теплая, неприятная вода заполняла его. Изнутри. Грей трепетно относился к чистоте.       В уборную он гонял Денбро несколько раз, и, блять, тот понял, что не сможет даже вопреки собственной гордости ослушаться человека с ножом, пока его затекшие опухшие руки сводило от боли.       Он похитил его. Изнасиловал. Несколько раз за одни треклятые сутки, кончая неизменно внутрь, словно не боясь оставить следов ДНК на жертве. Значит, никто не намеривался выпускать его отсюда просто так, и с каждым новым, размашистым толчком эта мысль вспыхивала ярче. Угасала другая, противоположная, о спасении. О том, что все только дурной сон. Роберт снял скотч, шептал, что ему нравятся эти крики и мольбы, просил звать громче, не затыкаться. «Давай, ну-ка, тебе же хочется позвать на помощь маму, чтобы она забрала тебя. Или тебе так хорошо с папочкой?» Позади трое суток, и сорванное горло теперь позволяло лишь хрипеть и мычать. В кляпах и их отсутствии не осталось никакого смысла.       Разве что, это позволяло его мучителю кормить похищенного прямо с рук. Кашки, супы, бульоны. Слишком показательно полезная еда, которую Билл едва умудрялся впихивать в себя, чтобы не сдохнуть и не двинуться умом от истощения. Есть с рук, которые вчера заламывали тебя в коленно-локтевую позу, фиксируя, вставив слишком большой фаллоимитатор, больше члена Грея, который, по ощущениям, был все двадцать-двадцать пять сантиметров по длине. Уильям ни черта не знал о том, как член должен ощущаться в твоей заднице, но, вероятно, не как всунутая по локоть рука, разрывающая тебе кишечник. Единожды Роберт усадил Уильяма на колени, взяв в такой позе, и через его щуплый живот, казалось, при особенно глубоких толчках виделась головка. Безумие.       От панической мысли «этого не может быть» Билли снизил планку до «я не хочу, чтобы такое было». Он едва перестал быть подростком. Он самый обычный студент филологического отделения, который прогуливал пары по сравнительному литературоведению, который мечтал написать роман-бестселлер. Грею оказалось тридцать, успешный владелец перешедшего по наследству от отца бизнеса, он закуривал сразу после секса, едва удосужившись подняться с обессиленного Билли, и весь его и вид, взгляд и опытность, словно ехидно комментировали: «не ты первый». Билл боялся услышать окончание этой фразы, что он вполне себе может оказаться и не последним. Он наскучит. Рано или поздно.       На шестой день Грей решил развлечься иначе, и справившись с вновь принявшимся отбиваться Уильямом, он ему отсасывает. Язык скользил по уздечке, надавливая на головку, чтобы собрать те небольшие капли смазки, пока ладонь надрачивала ствол. Слишком хорошо. Слишком правильно. Горячее дыхание жгло блестящую от влаги кожу, распаляло сильнее, пока губы обхватывали едва-едва до половины. И тут Роберт двинулся резче, заглатывая, втягивая щеки, и от вакуума, от внезапной тесноты, вызывая у Денбро блядский измученный стон. Он насаживался до самых гланд, за считанные минуты приводя партнера до оргазма. Нет, не партнера, а жертву, и Роберт цокнул языком, укоряя себя за неверное обращение. Без ошибок. Денбро кончил с абсолютным отвращением к самому себе, пряча лицо в изгиб локтя. Трепет там, в районе груди, не утихал, и становилось ясно, что это не просто отголосок оргазма.       Что-то внутри трепетало.       Когда ты в одиночестве, тебе страшно до чертиков, когда твоя жизнь на волоске, и в компании у тебя только твой садист-маньяк, который растрахал тебя до не сводящихся вместе ног, кормящий с ложечки домашним супчиком и делающий изумительным минет, что-то в психике идет набекрень. Что-то сдвигается с мертвой точки, чтобы как-то тебя спасти. Почему-то это работало и в обратную сторону.       Перерезать горло случайной девчонке в подворотне и отпилить ей руку — одно, и совсем другое решить содержать подобную зверушку. Когда Роберт продумывал свое развлечение на неделю-другую, он просчитал все пути, особенно последовательность шагов для правильного, без последствий, избавления от тела из собственного дома. Не предвиденным оказался единственный маловероятный исход событий: что, если от тела избавляться не захочется? Не захочется вообще делать так, чтобы было, от чего избавляться?       Он говорил с Уильямом. Как-то неосознанно начал раскрывать свою душу, что сам по себе родился таким, со сломанными механизмами в голове и патологической жаждой к насилию, сексу, смертям и убийствам. Это было своеобразной пищей. Слушая и делясь чем-то сокровенным в ответ, через пару недель Денбро попросил карандаш и бумагу: он писатель. У него появилась пара идей, концепт, и он хотел бы записать их прежде, чем наконец-то сдохнет, и Грей принес ему объемный, в сто девяносто шесть листов, блокнот. Признание, слишком красноречивое для их контекста. Слишком много места для человека, которому отведена пара дней.       Роберт позволил ему исписать блокнот от корки до корки.       Когда финальная строчка переходила с последнего тетрадного листа на серую картонную обложку, Билли был уже практически убежден, что, в самом деле, влюблен. Каким-то убогим, искаженным и неправильным образом, он полюбил часы завтрака и ужина, когда не надо было никуда торопиться, полюбил, как Роберт баловал его фруктами и дольками шоколада, кормя с рук даже если не связывал Уильяма. Теперь все серьезные гематомы от ударов или укусов смазывались заживляющими и обезболивающими мазями, и в такие моменты облегчения Денбро будто бы действительно забывал, кто на самом деле их оставил.       Уильям был одинок. Роберт умел заботиться.       Все так просто сложилось в одну картинку. Потребовался ровно двадцать один день, чтобы сойти с ума.       В какой-то момент они съехали и съехались, бросили тот самый дом и нашли нечто менее роскошное, но комфортное для двоих, Уильям связался с родителями, колледжем, друзьями, наладил какие-то связи, по крайней мере, вернулся к учебе. Они больше не говорили о подвале, пытках, о том, что их отношения выродились из похищения несовершеннолетнего и грубого насилия, побоев. С наручников и скотча, который от резкого движения вырвал клок волос с затылка. Так получалось, что теперь Билли никто, кроме Роберта, не был нужен, только с ним пропадал абсолютный, всеобъемлющий страх. Теперь, не имея желания убить Денбро, мучить его до потерь сознания, Грей переключался на других.       Он убивал. Начал еще тогда, пока Билл находился запертым в частном доме, и тот прекрасно об этом знал. Но не мог ничего поделать, теперь, имея возможность сбежать, уйти и обратиться в полицию, он почему-то не мог этого сделать. Нет, все гораздо хуже: он не хотел. Не хотел этого делать.       Теперь Роберт возвращается домой, и Билл целует его в гладко выбритую щеку, не зная, что именно у него в портфеле сейчас: смятая окровавленная одежда или очередная пухлая пачка рабочей документации. Он готов помочь разобраться и с тем, и с другим, и на столе остывает грушевый пирог, щедро посыпанный корицей.       И, честно, Билл Денбро не знает, кто из них больший монстр.