щенок

Когда Маюра впервые зажимает ему шею над кадыком стеком и придавливает коленом грудную клетку, Габриэль видит вместо склоненной над ним женщины с васильковой кожей и в карминно-красном латексе хохочущую Эмили, такую же прекрасную, как пять лет назад, растрепанную, ненакрашенную, с этой ее неизменной утренней неряшливостью, она касается его лица ладонями и тянется поцеловать, приоткрывая навстречу розовый рот, но видение быстро прерывается. — Пап? — Адриан поправляет сумку на плече и непонимающе чешет затылок. Маюра без слов спрыгивает с распластанного по полу Габриэля, исчезая за ширмой. Габриэль вообще-то хотел выпить кофе из автомата, пока сыну прокалывали бровь, в его планы точно не входило напороться за парой неправильных дверей на готовящуюся к сессии доминатрикс, владеющую арсеналом беспроигрышных приемов самообороны. — Что происходит? — Я напугал ту женщину, — Габриэль растирает ноющую от боли шею. Адриан просто кивает. — Не хочешь извиниться? — Она попыталась меня придушить, так что мы в расчете. Адриан смешливо хмыкает. Его бровь удивительно быстро заживает, но он через несколько дней снимает серёжку, так и не сказав, в чем была причина. У Маюры аспидно-синие волосы, прилизанный боб с марсельскими волнами, черный латекс, тесно обтягивающий все ее тело, скрипит от каждого движения, даже кажется, вдохни она чуть глубже, как под корсетом костюм треснет прямо по линии молнии. — Собаки не стоят на двух ногах, — бросает она ему, Габриэль готов умереть прямо сейчас, когда она смотрит на него этими жирно обведенными черным, по-птичьи внимательными глазами. — Хочешь быть любимчиком госпожи? Надо принимать правила, надо играть как она хочет, в итоге то все приведет к тому, чего хочет он. — Хочу. — Собаки не разговаривают, щенок, — стек больно бьёт по плечу, Габриэль рявкает, но Маюра ударяет ещё раз, уже ниже спины. — Раздевайся и вставай на колени. Каждый раз когда он мешкает, то с ширинкой, то с нижним бельем, Маюра бьёт его по спине и плечам. Она надевает на него ошейник и тащит к стулу, чтобы приковать, а он думает — какая же она маленькая, по сравнению с ним, буквально — без этих мощных сапогов она будет ниже почти на две головы, у нее кисти девочки-подростка, но что она делает. Что она делает. Знал бы хоть кто-нибудь, что Габриэль Агрест, знаменитый дизайнер, будет вылизывать кожаный сапог женщины, которую видит второй раз в жизни, с таким остервенением, лишь бы получить наконец свою награду, чтобы он подумал. А Габриэлю, в общем-то, неинтересно. Маюра надевает ему пакет на голову, а в ладонь вкладывает полый стеклянный шар. И Габриэль снова видит Эмили — она тянется поцеловать его, такая же прекрасная и желанная, как и пять лет назад, в углублениях ключиц скопленный острый запах гвоздики, ниспадающая с круглого плеча лямка домашнего платья из скользкого шелка в тон слоновой кости, обнажающая грудь в мелкой россыпи кровавых ангиом. Он обнимает её, а она скользит сквозь руки, как мерзлая рыба, плюхающаяся обратно в раковину, в которой таяла. Габриэль не успевает поцеловать ее, шар падает в стоящую на полу стальную миску, и Маюра срывает с него пакет, зажимаемый у него под подбородком, быстро отстегивает ремни, сдерживавшие руки, и Габриэль обнимает её, потому что больше некого. Она пахнет резиной, потом и совсем немного печально увядшей сиренью, у которой забыли сменить воду в вазе. Маюра вздыхает у его уха, сбивая напряжение, и быстро-быстро слезает с чужих бедер, оставляя его одного. Габриэль сползает на пол, прижимает к лицу свою одежду и его сотрясает судорога истерики. Во второй раз Габриэль ведёт себя хуже прежнего, сам не понимая почему, будто испытывая терпение у Маюры, она звонко рычит, называет его «щенком» и, облизав вибратор цвета кислотной фуксии, засовывает в него без растяжки. — Так не пойдет, — Маюра качает головой, ставит ногу в тяжеленном ботинке на плечо ему, стоящему в коленно-локтевой. — Не пойдет, щенок. Разве так выпрашивают награду у госпожи? Габриэль пересиливает себя, сотрясаясь в предоргазменной ломке, и выдает что-то слишком отдаленно напоминающее собачий лай. — Хороший мальчик, — Маюра дёргает его за насквозь седые волосы, заставляя подняться, а после вынимает все ещё пульсирующий вибратор из него. Маюра почти смыкает пальцы у Габриэля на шее, как он просит: — Не могла бы ты душить меня дольше? — Нет. Снова шар в ладони и врастающий в кожу лица пластик, Маюра сжимает ему торс острыми коленями. А Габриэль целует Эмили, пахнущую гвоздикой, такую далекую и чужую, но при этом близкую и родную. Он ведь так и не удосужился узнать, почему Адриан вынул серёжку, хотя клянчил ее последние два месяца, он забыл про билеты на его отчётный концерт в музыкальной школе, он вообще забыл о том, что существует какая-то жизнь вне сессии, что существуют женщины кроме Эмили и этого латексного робота, который возвращает ее ему. Шар падает, Маюра снимает пластик, Габриэль в расфокусе смотрит ей в лицо — она сегодня почти вся в ультрамарине, весь этот адский красный и черный комнаты поглощают ее, как голодный хищник мягкое из живота убитой дичи. Без очков вместо глаз на ее лице он видит дыры цвета фуксии, но пахнет Маюра также, как Эмили — гвоздикой. Она отстегивает ему одну руку, и Габриэль ни на что не надеясь, целует ее в губы цвета индиго. Маюра распахивает глаза, гневно вгрызается ему в рот, проталкивая язык меж зубов и сталкиваясь с его языком, а потом влепляет ему пощечину, такую сильную, что у Габриэля что-то щелкает в позвоночнике. — Вам сюда нельзя! — орет сбежавшая Маюра из-за ширмы. — Я… Простите, я не хотел… Нет, хотел, но не должен был, я знаю, не должен. Пожалуйста, простите, — Габриэль, оперевшись на стену спиной, завязывает шнурки на лакированных белых броггах, заправляет черную рубашку в белые брюки. — Простите… Вы не могли бы душить меня дольше в следующий раз? Я недавно проверялся и с сердцем у меня все в порядке. — Нет, — отрезает Маюра за ширмой. Габриэль поправляет очки и выходит из помещения. Маюра срывает парик, сетку, лихорадочно размазывает макияж по лицу, превращаясь в Натали, чертового физиотерапевта, какая такая Маюра, в ней нет ничего от Маюры. У нее длинные волосы, голубые глаза… Точно ничего нет — щелчок в голове, как опускающийся затвор пистолета. У нее есть сердце. А у Маюры вместо него — вакуумная дыра. +++ — Пап, ты пойдешь на наш концерт?.. Что у тебя с рукой? — Адриан перемешивает в тарелке кукурузные хлопья в миндальном молоке, потому что у повара сегодня выходной. Габриэль обжигает нёбо слишком горячим кофе и выплёвывает его обратно в кружку. Адриан смеётся, но не очень громко. — Я её… Прошил. — Что?! — Мы с одной швеей правили рукав жакета, и я немного дал маху, — Габриэль шевелит онемевшими со вчерашнего пальцами левой руки, благо рабочая правая. — Всего пара проколов, ничего серьезного. — Хочешь сказать — пара десятков? — Адриан морщится, отодвигая от себя тарелку. А ещё нить, которую пришлось вытягивать щипцами, прямо там, в мастерской, ругаясь и шипя над метрами бинта и опорожненной бутылью антисептика. У Габриэля вообще все из рук валится, он сам отвозит Адриана в коллеж, хотя никогда так не делал, и Адриан в шоке просит оставить его где-нибудь у обочины от греха подальше, но Габриэль всё-таки оставляет его у ворот и смотрит за тем, как сын скрывается в школьных дверях, по пути схватив какого-то парня с бирюзового цвета волосами за плечо. Габриэль срывает встречу со спонсорами, увольняет нового ассистента и режет правую руку о разбитый в гневе стакан. Лайм и крохотные льдинки грустно остаются плавиться на его рабочем столе среди контрактов моделей для следующего показа, тогда как он летит на другой конец Парижа на новую сессию. На Маюре поверх латекса шёлковое платье Эмили, терпкая гвоздика ширит воздух, от ее ладоней пахнет ладаном, короткие ногти нежно скребут по заросшей щетиной щеке. — А что это у нас? — она присаживается напротив, отнимает правую руку Габриэля от пола. Он морщится, когда она отклеивает пластырь, обнажая глубокий порез. — Ты грязный. Ты доигрался, щенок. Она так близко, что он может почувствовать ее тепло, она расстёгивает костюм под платьем и погружает его исполосованную руку между ног. Габриэль ощущает под пальцами чуть влажную кожу ее ладони и тепло идущее от бедер. Ладонь прорезает горячее, Габриэль даже не пытается одернуть руку, из Маюры льётся, как будто прорвало плотину, это полуторолитровая бутылка воды, выпитая залпом за час до сессии, река, в которой хочется утонуть, позорно захлебнувшись ещё на берегу. — Теперь ты чистый. Она отпускает руку. Снова шар, пакет и ее острые коленки, стискивающие его под ребрами, словно клещи. Эмили, Эмили, Эмили, увидеть ее и умереть, она такая живая, он целует ее в шею под смущенный смех, она уже не выскальзывает из объятий, подобно скользкой рыбе, она обвивается вокруг, как змея, и шепчет: — Не отпущу, не отпущу, не отпущу. Он слышит плеск воды, запах алкоголя и гвоздики, кардамоновый кофе оставляет на языке неприятную горечь, а вот и плитка в их общей ванной, аккуратные белые квадратики, качественно затертые швы между ними. Эмили весело кидает в него полотенцем, рисует на зеркале глаз с кошачьим зрачком и не падает, не умирает. Маюра непонимающе глядит в стальную салатницу, а в ней кровавые осколки вместо целого шара — Габриэль не хочет отпускать жену, умершую так давно, Габриэль раздавливает стеклянный шар в ладони, как пластиковый, лишь бы его доминатрикс не прерывала сессии. Габриэль не приходит на концерт, Адриан выносит это, ему не впервой быть проигнорированым, но в этот раз после концерта, накрепко держась за запястье Луки, который обещал, что придет, и пришел, Адриан не выносит сказанного — ваш отец в поступил в отделение скорой помощи несколько часов назад. Он потерял мать в одиннадцать, не хватало лишиться отца ещё до наступления совершеннолетия. — Ты в порядке? Тебя подвезти? — обеспокоенно спрашивает Лука. Адриан через силу сглатывает и кивает, стараясь не разреветься от чувств, переполняющих его. — Папа! Как ты, что произошло? — он врывается в палату к отцу, обессиленный, с ужасом думающий сразу о самом худшем и том, что все нормально и обойдется. — Это не твое дело. Адриан останавливается у его кровати, как вкопанный, у Габриэля звёзды цвета индиго под подбородком, он шипел «ещё» в щеку глухо рыдающей Натали, посеявшей в его грудном отделе сеть трещин в попытках снова завести этого мертвеца. — В смысле, не моё? Ты издеваешься? Адриан же весь в мать — зелёные радужки, вздернутые уголки глаз, медовые непослушные волосы, надо смежить покрепче веки, чтобы не думать, что он, Габриэль, снова ее потерял. — Поезжай домой, Адриан, уже поздно. Адриан демонстративно садится в кресло под лампой, достает мобильный и, что-то в нем сделав и отложив на тумбочку, остаётся с Габриэлем до утра. +++ Натали не отвечает на его звонки, будто его не существует. Натали почти убила человека. Этого краткого «почти» хватает с лихвой, чтобы начать срываться на других клиентах, одного она едва не утопила, как будто он Алекс из «Заводного апельсина» Кубрика, а она его больше-не-друг-полицейский. — Натали! Она оторопело поворачивается на окрик — откуда он, дьявол, знает ее настоящее имя? Догадаться просто, наверняка, это девчонка-пирсерша сверху, проколовшая бровь его сыну, проболталась. — Не преследуйте меня, будьте так любезны, — она прыгает в такси и буквально сбегает. Габриэль понимает, что такого, каким он стал, больше никто не примет. А она никогда не чувствовала ничего подобного, ей страшно — это ощущается острее, чем крючья, на которых висишь под потолком, и тело, не поняв, что именно от него хотят, исходится вторым оргазмом за вечер. Вот, почему, почему нельзя быть нормальной и делать нормальные вещи, как все обычные среднестатистические люди, окружающие тебя везде, куда не плюнь? Натали устало прикладывается лбом о прохладное автомобильное стекло. В такси играет техно, таксист подергивает головой в такт музыке. Это потому что она ненормальная. И он ненормальный. Так бывает. Иногда боль получается отпустить, а иногда приходится жить с ней, как с неотрывным сиамским близнецом, до самого конца. Габриэль выходит за сыном во двор, потому что он не хочет отвечать на вопросы, хотя Габриэль тоже не хочет отвечать на вопросы Адриана. Неурядица, что просто смейся до слез. — Да что с тобой происходит?! — Адриан выбрасывает недокуренную сигарету в траву, тушит ее носком красного кеда. Габриэль всматривается в неприступные ворота их дома, за которые собрался умотать Адриан, не объясняя, куда и зачем. Ну, да, ему шестнадцать, но можно же хоть что-то объяснять. — Я не могу сказать, — морщится Габриэль. Надо выпить болеутоляющее и лечь спать, пусть в его модном доме поработают как-нибудь без него. — Можешь, — Адриан машет кому-то у Габриэля за спиной. — А это мой парень, кстати. Габриэль оборачивается, а там этот в кожаной куртке и с волосами цвета бирюзы, машет Адриану в ответ, зажимая между бедром и ладонью мотоциклетный шлем. — Я недавно встретил одну женщину, — выдавливает наконец Габриэль. — Она мне… Она очень милая. Она избивает и унижает меня, сын, но это только потому что я ее прошу это делать. — О, пап, — Адриан смеётся, — сказал бы раньше. У Адриана на самом деле как будто груда камней слезает с плеч, он всё-таки не знал, как отец отреагирует на его новые отношения. Он рад, что у отца кто-то появился, все влюбленные ведут себя слегка неадекватно, так что Адриан заочно готов простить Габриэлю это его странное поведение, появившееся в последние дни. — Я надеюсь, ты надеваешь шлем, когда твой бойфренд тебя подвозит. — Да, пап, — Адриан салютует отцу двумя пальцами ото лба. — Не волнуйся. +++ — Маюра, — Габриэль сам не верит в то, что сделал это, следил за ней весь день, хотя скоро неделя моды и он как бы должен представлять Париж и Францию на ней. — Можешь сделать со мной, что захочешь, только задуши меня ещё раз. Натали барабанит по перилам винтовой лестницы черными ногтями. Это уже не смешно. Без косметики, парика, латекса и линз она практически неузнаваема, не следи он за ней, в жизни бы не догадался, что эта маленькая женщина в очках-половинках, с чуть косящими к переносице глазами и тонкими ногами с очаровательными полукруглыми изгибами в голенях, и есть его Маюра. — Все, что захочу? — переспрашивает она, заправляя за ухо прядь цвета бордо, ярко выделяющуюся на фоне ее натурального темного цвета волос. — Все, что угодно. Натали фыркает. — Собаки не стоят на двух ногах. Пошли. Габриэль на четвереньках доползает до третьего этажа, стирая о мраморные ступени свои дизайнерские коричные брюки и немного вытирая пыль полами твидового пальто. Натали просит разрешения отрезать ему палец, но Габриэль отказывается. Они останавливаются на ногтях. Габриэль закатывает рукава водолазки, Натали скидывает темно-синюю куртку в коридоре, и приносит плоскогубцы с жизнерадостно ярко-зелеными ручками. — Господи… — обреченно вздыхает Габриэль. — Сам сказал, что захочу, — Натали флегматично пожимает плечами, завязки на ее молочной блузке едва колышутся, — к тому же тебе, кажется, совсем наплевать на свои руки, сплошное мясо, хуже не будет. Она накрепко привязывает его руки к спинке стула, поставленного на пол боком, своими колготками, которые только что сняла, оставшись изумительно босоногой, наконец-то, без этого скрипучего латекса. — Два ногтя, Натали, два! — А я что? — Натали беспечно поддевает очередной ноготь плоскогубцами. — Не тот палец, господи, мизинец, Натали, а не безымянный. — Я не господи, сколько можно меня так называть, — Натали закатывает глаза. Когда ногти сорваны, Натали приносит небесного цвета мусорный пакет и надевает растекшемуся по пыльному материнскому ковру Габриэлю на голову. Она держит его так долго, насколько ее хватает — окровавленные осколки на стальном дне, точь в точь дикие глаза, просвечивающиеся сквозь пластик буграми — пока не накрывает паника, и она не начинает тупо открывать рот и рыдать, будто это её душили. — Ты хочешь умереть, я не могу, не могу. А Габриэль больше не видит Эмили. Габриэль хватает Натали рукой, которая болит меньше, она долго всматривается ему в губы, видя вместо них всепоглощающую черноту. Габриэль пробует поцеловать ее, легко, без языка, приникая губами к губам. Натали отвечает, сотрясаясь в паническом стоне, рвущемся из груди. — Да, прекращай уже, — Габриэль слегка ударяет ее по щеке. Натали выдыхает, как будто это то единственное, что ей было сейчас нужно. — Грязный щенок, — шепчет она в поцелуй.