Биллу пофиг

Биллу пофиг. Так давно и глубоко пофиг, что, кажется, словно от него — русоволосого, задорного паренька в красной рубашке в клетку — осталась одна лишь оболочка. Пустышка. Пыль. Это все он. Джордж. Джорджи. Сладенький зайчик. Фотография с черной ленточкой на уголочке. Карие глаза, улыбка, на которой не хватает три молочных зуба. Билла тошнит от уродливо-счастливого снимка. На каждый праздник его ставят на стол и чтят гробовым молчанием. Не стучать, отложить приборы, не говорить, сидеть, склонившись над тарелкой с овсянкой, и молча страдать в тесном семейном кругу. Может еще и не дышать, чтобы, не приведи Господи, не потревожить затянувшуюся на два года минуту траурного молчания своим лишним вздохом? Громкий скрежет отодвигаемого стула встречает мамин злой взгляд. У Билла нет ни Рождества, ни Нового года, ни дня Благодарения, ни Хэллоуина, ни Пасхи. Нет Дня Рождения. Пресловутого «happy birthday to you» и разноцветных свечек на торте из пекарни с банальным до тошноты названием «Sweet», сияющей розовой вывеской в конце улицы, словно он внезапно появился на свет сразу взрослым. Праздновать не положено. Видимо, в небесной канцелярии забыли выдать разрешение на радость. Точнее, Джордж благополучно унес его с собой в могилку. Пронырливый малец. Все время норовил что-то у него стырить — в этот раз вышло удачно. Блестящее, словно конфетти из хлопушки, настроение покоится рядом с полусгнившим трупом. Сволочь. Порой ему кажется, что это он умер и лежит под трехметровой толщей земли в деревянном ящике с красными бархатными кисточками по краям. Какая бессмыслица — мертвым есть дело до того в чем их хоронят? Вряд ли, люди просто находят утешение в подобной заботе. Нелепо, он все еще помнит ряд косо-криво забитых гвоздей на крышке гроба. Биллу все равно. Он смотрит, как Тозиер по-идиотски клеит Каспбрака и думает, что лет через сорок у этих двоих что-то может и получится. Если Эдди не умрет от очередной, придуманной матерью болезни, а Ричи не прибьют личности сомнительной наружности за не в меру длинный язык. К тому времени, возможно, и Беверли лишится своих иллюзий на его счет и замутит с Беном, который только и ждет ее нежного взгляда в свою сторону. Глаза Билла холодные, как ледники в Антарктике. Безжизненные. Подобные битым стеклышкам, которые разлетаются во все стороны стоит запустить битой в поставленную на столб бутылку. Одна, вторая, третья — пока взбешенный до пенных брызг со рта сосед не спустит на него пса. Убегать от разъяренного животного сомнительное развлечение, но ему, собственно говоря, вся жизнь теперь кажется сомнительной. На штанах виднеются рваные дыры. Мама кривит губы и обещает наколоть иголкой задницу в следующий раз. Биллу пофиг, когда огромное нечто с паучьими ногами таращится на него своими глазами-огнями и пережевывает чью-то конечность. Слюни капают на застиранную в отбеливателе футболку, а рычащий голос спрашивает, какого ему здесь нужно. Он смотрит прямо в оранжевую, усеянную острыми зубами, пасть и ничего не чувствует. Как можно Это бояться? Ошибка природы. Бесполезная кукла, если никто в нее не верит. Какой же хлюпик Джордж, если вот так взял и умер от встречи с Этим! Канализация содрогается от землетрясения, и несколько сталактитов разбиваются неподалеку от него в каменную крошку. Шатает ощутимо, но недостаточно, чтобы заставить его отступиться. В воздухе воняет кровью и дерьмом. К ним примешивается запах карамели и серы. Убийственный смрад бьет по мозгам крепче, чем бутылка дешевого пойла, после которой мечтаешь сдохнуть от похмелья. Из клоуна сползает вся облуда. Сдирается слой за слоем ногтями, пока не доходит до розовой, чистой, как у младенца, кожи с едва заметной сеточкой вен. Абсолютно голый, лишенный своих иллюзий и сил, пока еще не вдупляющий, что происходит. — Прекрати это делать! — перед ним уже не клоун, а обыкновенный человек. Растерянный, недовольный, ерошащий волосы пятерней и проваливающийся босыми пятками в мягкую жижу. Билл подаётся вперед и бьет кулаком прямо в нос. Кровь тонкой струйкой заливает подбородок. От удивления голубые глаза косят сильнее, чем обычно, и он, прикрывая разбитую часть лица, шипит: — Черт. Что за нафиг! — Поздравляю. Теперь ты з-знаешь, что такое боль. В голосе пусто, как на магазинных полках в канун Рождества. Высвисти. Биллу пофиг, он ничего не ощущает. Ни мести, ни радости, ни сожаления. Костяшки немного ноют, да и только. Монстр смотрит на него с недоумением. Если все дело в вере, так почему бы не поверить, что эта приблудная тварь человечна? — Думаешь, что так будет лучше? — Не знаю, но т-теперь ты вряд ли кого-то сожрешь. — И что дальше? Хочешь мне отомстить, мелкий говнюк? — Уже. Попробуй п-пожить вот так, ублюдок. — Денбро, со мной это не проканает. Мы не в сказке. — Это Дерри. Здесь каждый п-получает то, во что верит. Я верю, что ты человек. Биллу все равно, когда он пересекается взглядом с Робертом Греем. Простым рабочим, смертельно уставшим после смены. Затягивающимся дешевой сигаретой, выдернутой из чьих-то рук. Билл делает его обычным. Стирает с лица язвительность и высокомерие. Всовывает мятую стодолларовую купюру «на первое время». Не замечает, как голубые глаза прожигают спину ненавистью. Дела идут лучше, но ему все еще пофиг. Он просит знакомого отца о повышении для одного слишком старательного работника. Билл не верит в новогоднее чудо и Санта Клауса, но для Роберта не будут лишними деньги. Считай делает чужими руками щедрый подарок. Друзья давно свалили в закат, устав от его черствости, но он не был черствым — он был равнодушным. Всего лишь стоило пожелать всем научиться открывать рот почаще, а не молчать, как единственными, кто по-прежнему оставался рядом с ним, были Тозиер и Каспбрак. — Заканчивай быть отморозком, Денбро! — Я еще даже не н-начинал. — Это ненормально, Билл! — Ненормально в шестнадцать знать медицинский справочник наизусть и ныкать от отца прокладки, — лицо Марш горит так же, как и лампочки на старой гирлянде в его подвале — заев на пунцово красном. Сущий пустяк узнать у мамы, как называется эта дурацкая штука. — Как ты можешь такое говорить?! — Это лучше, чем р-развешивать по комнате фотки и дрочить каждый день на ее светлый образ. Бен тушуется и, схватив Беверли за руку, уходит. Стэн говорит, что в него вселился дьявол и просит больше к нему не подходить. Майк качает головой и спешит догнать их. Ричи наблюдает, как Эдди пытается выбить бутылку воды у несговорчивого автомата. — Ты переборщил, чувак. — Просто скажи в слух, что ч-чувствуешь к нему. Он твои намеки, придурок, не догоняет, — Тозиер кивает, но убегать от невоспитанного дьявольского отморозка не спешит. Он не сомневается, что друг понимает все правильно. — Ты такой из-за Джорджи? — Из-за него с-самого, — Каспбрак, наконец-то, достает свое сокровище, едва не стоившее ему приступа астмы. — А остальные куда делись? — У них коллективное недержание. — Это серьезно. Нужно показаться врачу и… — Пойдем уже, ходячая э-энциклопедия. — А давайте проверим нашу плотину? Друзей у него остается только двое. Через неделю они официально пара. Тозиер сует ему в карман благодарственную шоколадку с приклеенной к обертке бумажкой: «Подношение Купидону». Биллу параллельно, когда какая-то девушка, швырнув старательно запакованный в фольгу тост, кричит: «Ты дурак, Роберт! Бесчувственный ублюдок!» Грей хохочет ей в след и показывает средний палец с крупной мозолью. Комбинезон держится на честном слове — на одной пафосной лямке на голом плече. На подбородке и щеках темнеет щетина. За ухом торчит сигарета, а волосы местами притрушены штукатуркой. Он мог бы сделать его сговорчивей, податливей, мягче, но отвратный характер сама суть бывшего монстра. Перекраивать все на свой манер больше не хочется. — Эй, ты же мне что-то принес? — Я не база с-снабжения, — в руках, вопреки словам, бутерброд с ветчиной и яблоко. Мать устала допрашиваться, кому он носит еду и вещи. — Мой ты спаситель! Давай я тебя поцелую! — и под хохот какого-то тощего паренька с полугнилыми зубами, прижимает к себе и чмокает в макушку. Он не вырывается, только бьёт в солнечное сплетение и наблюдает, как недовольно кривится Грей. — Поганка ты, Билли. — В-взаимно, Роберт. Биллу все равно. Отец сказал, что праздновать его День Рождения они не будут. Нет настроения, денег, работа. Все задержатся допоздна. Билл — взрослый мальчик. Он все понимает. Снимок с ленточкой «случайно» падает на пол. — Ну что, нравится, братик? Как ты меня д-достал! Гребаный Джорджи. О мертвых не говорят плохо — нельзя. Не следует их ни в чем обвинять и призывать к ответу, но Биллу на правила плевать. Если бы мог, то тысячи раз побеспокоил бы призрака мелкого задохлика своим неоднозначным мнением о нем. Сразу он винил себя в смерти брата, потом — монстра, а теперь вот — черед Джорджи отвечать за свой подлый поступок. Если бы он был жив. Пусть и с одной рукой, со смертельным испугом, но Билл заботился бы о нем, любил, как прежде, помогал. Но брат мертв, а ему без него слишком плохо. Отец отвешивает подзатыльник и говорит, чтобы он все убрал, пока мама не видит. Биллу пофиг. Он третий день коллекционирует стекла. Копается в земле, шныряет между гаражами, где ошивается Одноногий Скотт со своими дружками. Пара сигарет — и они не обращают на него внимания. Осколки от бутылок, разбитых окон, посуды и фоторамок. Маленькие и большие, толстые и тонкие, темные и светлые. Бесполезные, как и вся его жизнь. Пальцы изрезаны до крови. Мать устала покупать пластыри, а он устал молчать и громко ерзать стулом, чтобы заглушить ее недовольный голос. Он откапывает возле дома редкую стекляшку — синюю, как кобальт и острую, как нож, со сколотыми краями. Мир через неё кажется утонувшим в море. — Порежешься, дурак. — Пофиг, — Билл смотрит на свое запястье, где синей ниткой проходит вена. Как давно он чувствовал боль? Стекло из пальцев выбивают ногой. Как только пальцы ему мудак не переломал? Больно. На покрасневшей руке начинают проступать алые дорожки содранной рифленой подошвой кожи. — Если ты вскроешь себе вены, я ничего не смогу исправить. Сдохнешь от кровопотери или от заражения. Мало ли в чьем дерьме побывала эта гадость. — Мне п-пофиг, — неправда. Он щурится, наблюдая, как солнце прячется за головой Грея. Остается лишь яркий ореол по краям. Гребаный ангел из канализации. Мессия стройки. — Брось. Чего тебе еще не хватает? Ты добился своего, теперь я — человек. Можешь расслабиться, поганка. Так сказать, почувствовать вкус свободы. — Я делаю это не из-за тебя. Чистая правда. Биллу сейчас слишком все равно, чтобы думать о ком-то другом. У него праздник, как-никак, но «happy birthday to you» не будет. Спасибо, Джорджи. От души удружил. — У меня есть для тебя подарок, — из-за пазухи Роб достает белый комочек меха. Зеленые глаза, как донышко от пивной бутылки. Кошак мурлычет, когда мужские пальцы чешут эту довольную морду за ухом. — С Днем Рождения, Билли. Расти большим и прекращай быть таким отморозком. Биллу пофиг, лишь немного не по себе. Комок перекочевывает в его руки, трется о лицо, запускает крохотные коготки и настойчиво топчет полинявшую кофту лапами. На шее полоска и медальончик в форме сердечка, где любовно выведено: «Мой хозяин — поганка». Грей — чертов романтик. — Как его… — Рудольф. — В честь кого? — Первой съеденной жертвы из Дерри. Я, как сейчас, помню тот далекий год… — Дурак. — Ты мне хоть бутерброд сляпаешь в честь праздника? Они у тебя вкусные получаются. Билл не знает пофиг ли ему, но слегка улыбается, когда Грей всовывает в состряпанные на скорую руку сэндвичи мятую свечку, поджигая ее зажигалкой. Он не знает, что загадать, но на всякий случай задувает огонек. Роб лыбится, прижимает его к себе и чмокает в макушку. Под боком трется кошак. Из фотографии без рамочки ему улыбается Джорджи.