aveu

Ставрогин ни в чём не соврал и даже маленько не прилгнул в собственной так называемой «летописи», скромно названной «От Ставрогина». Он обделил себя возможностью умолчать даже о столь постыдной истории, вроде той, что произошла с Матрёшей; совершенно открыто признавался в своей низости, подлости и всех прочих грехах так далее и по списку, но существовало ещё кое-что. И это самое пресловутое «кое-что» было столь особенно, столь потаённо-сокрыто где-то в тёмном уголке сердца, что никакие листовки Николай Всеволодович не позволил бы себе украсить этой самой большой маленькой тайной. Думать о ней он и вовсе не смел, не то что писать на всеобщее обозрение и прочтение. Но всё же эта тайна сумела однажды зародиться, и Ставрогин никогда не забывал о том незначительном происшествии однажды поутру. А дело обстояло вот как.

***

Всё это было ещё тогда, когда Николай Всеволодович только приехал снова в родной город и, успев уже сходу окружить себя ореолом тёмных слухов, главным предметом которых была его хромая «жена» и пощёчина Шатова, обосновался на время в доме матери. Там он, к своему величайшему удовольствию, был напрочь отрезан от общества и ежедневно видел лишь только озабоченные его присутствуем лица Варвары Петровны и Алексея Егорыча (который, впрочем, вовсе не докучал ему своим видом). В таком приятном для себя уединении Ставрогин планировал провести еще пару недель; однако, было кое-что, совершенно нарушавшее его покой. Этим кое-чем и был Пётр Степанович. Сначала он наведывался редко: так, может, заглянет на минутку, другую, введёт в курс всего, что творится в городе, не присаживаясь даже в кресло, и улизнёт так же незаметно, как вошёл. Будь оно так и далее, Ставрогина бы наоборот, очень развлекали подобного рода визиты, да вот только Верховенский вдруг сильно переменился за некоторое время. Когда он приходил (а теперь это случалось чуть ли не ежедневно), то непременно занимал кресло и сидел там подолгу, иногда даже два часа, отягощая Николая Всеволодовича монологами на такие посредственные и откровенно скучные темы, что терпеть это было никак не возможно. Первое время Ставрогин решил испытывать себя и специально выслушивал весь поток сознания, лившийся на него со стороны Верховенского, потом же просто терпел всё такое с выражением бесконечной тоски на лице, и вот, наконец, собрался с силами, чтобы прервать эти речи Петра Степановича, а лучше все их дальнейшие дружеские сношения, ведь никакой выгоды Ставрогин в Верховенском больше и не узрел. Как раз в то утро, когда он решил это, Пётр Степанович заявился к нему в прекрасном расположении духа, и, не спросив никакого ровным счётом разрешения, растёкся по креслу и замер в свойственной ему светской позе. – Что в городе-то творится, Николай Всеволодович... Ставрогин уже механически вздохнул от подступающего раздражения. – И что же? – Да разное, совершенно разное... Перво-наперво, слухи об Вас всё множатся и множатся - так это нам только на руку, Вы знаете! Всякая таинственность и неясность в нашем деле всего полезнее. Чем больше тайна - тем интереснее человек, ею окутанный. – Право, Верховенский, иногда у меня ощущение, что вы бредите, а не говорите. Но Пётр Степанович уже наловчился пропускать эти реплики мимо ушей. – Вот, например, Шатов Вас прилюдно ударил! А какой из этого разгорелся спор, кто бы мог подумать. Одни вот считают, будто бы он мстит Вам за свою жену и какие-то Ваши с ней непонятные сношения; а иные так и вовсе шепчутся, словно Вы и Шатов принадлежите к какому-то тайному и очень скрытному обществу, что-то там между собой не поделили, и теперь Вы обязательно вызовете Шатова на дуэль, и - представьте себе - убьёте несчастного с первого же выстрела! Ну-с, каково? Верховенский, казалось, торжествовал от масштаба сплетни, которую ему удалось подслушать где-нибудь «ненароком». Ставрогин же напротив, выслушивал всю пламенную речь, прикрыв глаза в попытке сдержать то ли рвущийся хохот, то ли нарастающую злобу. – Верховенский, в самом деле Вы собрались посвящать меня в эти сплетни? – начал он въедливо, – как Вы можете догадываться, пощёчина Шатова касается исключительно меня и самого Шатова, а что считают по этому поводу люди в клубах или на губернаторских вечерках, меня волнует совершенно в последнюю очередь. Да и вообще, не кажется ли Вам странным, что Вы уже становитесь похожи на молоденькую провинциалку, знаете, собирающую каждую тайну и каждый секрет себе за корсет, чтобы потом обязательно прихвастнуть каким-нибудь гаденьким слушком перед собеседницами? Не кажется разве? Тут уж Пётр Степанович стушевался. – Право, Ставрогин... Я не знал, что эти слухи для Вас так оскорбительны. Что ж Вы раньше-то не сказали, в самом деле! Ставрогин вдохнул сквозь зубы. – Всё, Верховенский, идите. У меня нет сил больше терпеть Ваше присутствие здесь. Он бросил короткий взгляд на Петра Степановича. Тот, казалось, даже несколько уменьшился в размерах из-за внезапной обиды и смотрел так печально, что у Ставрогина невольно дрогнуло сердце. – Что Вы делаете со мной, Николай Всеволодович? – быстро зашептал он вдруг, – отчего Вы гоните меня? Знаете же, что без Вас я нуль, ничто... – Прекращайте эту драму, Верховенский, я Вас от и до знаю, за столько лет успел выучить. Ставрогин поднялся из-за стола и быстрым шагом направился к двери, потому что находится рядом с Верховенским становилось невозможно, когда он начинал ломать свои трагикомедии. Но вдруг произошла вещь самая необыкновенная и даже постыдная: Верховенский прямо с кресла упал на колени перед проходящим мимо него Ставрогиным и судорожно схватился за полы его сюртука. – Николай Всеволодович!.. – Вы с ума сошли, что ли? – зашипел Ставрогин, пытаясь отпихнуть от себя Верховенского, однако тот вцепился мёртвой хваткой, – я сейчас позову на помощь, если Вы от меня сию же минуту не уберётесь. – Делайте что хотите, мне больше нет разницы. Верховенский уткнулся в сюртук, судорожно обнимая ноги Ставрогина своими руками и что-то безумно нашептывая себе под нос. Терпение Николая Всеволодовича на этом кончилось. Он резко схватил Петра Степановича за волосы и как куклу швырнул обратно на кресло. Недаром говорили, что Ставрогин обладал совершенно нечеловеческой силой: от испуга Верховенский даже не сразу понял, что произошло. Тем временем Николай Всеволодович уже сам навис над Верховенским, безумно и яростно скользя взглядом по лицу последнего. – Что Вы делаете? – едва слышно просипел Петр Степанович, ведь то ли от страха, то ли от осознания своей полной беспомощности у него вдруг пропал голос. – Не этого ли Вы добивались от меня, Верховенский? И тотчас Ставрогин как-то по-животному укусил его за нижнюю губу. Сам Пётр Степанович не раз видел, как Ставрогин целовал разных девушек: и когда он был якобы влюблён, и когда он был пьян и когда ему было скучно. Но этот случай был совершенно другой, особенный: Ставрогин терзал его губы до крови, не позволяя даже вдохнуть, обостряя разом испуг и какое-то совсем тёмное, пугающее наслаждение, поднимающееся из самых глубин естества. Пожалуй, такого Верховенский не испытывал ещё ни разу. Внезапно Ставрогин отстранился и смерил Петра Степановича неожиданно холодным и проницательным взглядом. А тот лежал под ним на кресле совершенно беззащитный, такой испуганный и доведённый до развратного греха, весь словно оголённый нерв. Может быть, он выражал свой протест происходящему, слегка упираясь ладонями в грудь Ставрогина, но Николая Всеволодовича любое несогласие распаляло больше одобрения. Он мог бы раздеть Петра Степановича и совершить с ним любое прелюбодеяние на свой вкус, или раздеться самому и поставить Верховенского на колени (как он уже давно хотел), но теперь действовать нужно было по-другому. Ставрогин решил вести затяжной бой, ровно такой же, как до этого вёл с ним Пётр Степанович. Николай Всеволодович обхватил шею своей «жертвы» одной рукой, ощутимо сдавливая изящными пальцами горло Верховенского, а второй рукой медленно вёл вдоль его одежд, пока не остановил ладонь на ткани брюк в области паха. И замер. Пётр Степанович загнанно глядел на него, и чем дольше он так глядел, тем меньше понимал, что происходит. Но Ставрогин же, однако, твёрдо знал, чего добивается, и потому довольно хмыкнул, когда Верховенский, наконец, нетерпеливо толкнулся бёдрами к его руке. Тогда Ставрогин вдруг обхватил плоть Петра Степановича через ткань брюк и медленно провёл по ней рукой, вызывая у последнего внезапную судорогу и нервный вздох, и тут же отдёрнул ладонь. Верховенский простонал на выдохе от разочарования. – Что Вы со мной делаете, Николай Всеволодович? – Не склоняйте меня к бóльшему греху, чем я совершаю сейчас. Иначе мы оба надолго погрязнем в этом коварном прелюбодеянии. Верховенский не успел понять, что значили эти слова, ведь Ставрогин тотчас сам плотно прижался к нему - ткань к ткани. Пётр Степанович вдруг почувствовал, что тот испытывал такое же острое возбуждение, как и он сам. Оба были почти на грани непонятно чего, на краю своей невозможной пропасти. Но выдержка Ставрогина была намного прочнее, чем у Петра Степановича. Он снова отстранился и снова вжал Верховенского в кресло, от чего тот уже не смог сдержаться и издал тихий стон. Раз за разом имитируя фрикции, он довёл Петра Степановича до полного исступления: тот дрожал под ним, судорожно пытаясь получить ещё больше наслаждения, шептал что-то очень постыдное и неразборчивое между громкими и протяжными стонами, которые тщетно пытался сдерживать. Осознав, что Верховенский уже близок к грани, Ставрогин вновь обвил пальцами его горло и крепко сжал. В ответ Пётр Степанович отчаянно заскулил, закатывая глаза и хватаясь руками за руку Ставрогина. Наслаждение становилось болезненно-сладким, и Верховенский понимал, что долго так не вытерпит. Сильная судорога прошла по всему его телу, и Пётр Степанович, остро выгнувшись навстречу Ставрогину, громко простонал его имя и скоро без сил упал опять в кресло. Дождавшись, когда Верховенский утихнет и перестанет дрожать, Ставрогин поднялся и вернулся за свой стол, словно ничего и не было. Верховенский окинул его весьма меланхоличным взглядом. – Что теперь? – Теперь убирайтесь восвояси, – холодно произнёс Ставрогин и кивнул на дверь, – Вы, кажется, получили, что хотели. – Именно, – слабо, но всё же лукаво улыбнулся Пётр Степанович. Слегка пошатываясь от уже проходящей слабости, он поднялся с кресла и медленно направился к двери, словно надеясь на то, что Ставрогин что-то ещё ему скажет вслед. – И да, Верховенский. Пётр Степанович обернулся. – Сделайте одолжение: притворитесь, что Вы всё уже забыли. На долю секунды разочарование промелькнуло в глазах Верховенского, но лишь на долю секунды. – Воля Ваша. И он медленно затворил за собою дверь.