Ёлки, попки, Новый год

***

Ну, наверное, какие-нибудь нормальные люди тридцатого декабря уже во всю наслаждаются домашним уютом и общением с близкими, а не носятся по делам, как будто жопу вот-вот порвёт. К нормальным людям Тоха относит себя едва ли: во-первых, он юморист, во-вторых, он Антон Шастун — и это уже само по себе как приговор а-ля неловкие ситуации и пиздец — наше кредо. Здравствуйте. Как так можно жить, а? Вот Антошка как-то пытается. Рыпается чёта туда сюда, но на него, как снежный ком, валятся всё новые и новые дела. Хочется простого человеческого сдохнуть и пожевать мандаринку, которую Сенечка ему почистит. Почистит ведь? Он чувствует себя белкой в колесе, которой не объяснили правила игры. Бежит куда-то, бежит, а конца не видно. Возможно, им должно было стать тридцать первое, когда он с Арсюхой нарядит ёлочку, завалится на диван с оливьешкой и дедфрендом своим, но в итоге у него даже домой сил доползти нет. Может быть завтра всё изменится? Он отдохнёт и будет в состоянии петь «пять минут, пять минут», смотря Сеньке прямо в глаза, быть дорогим другом Владимира Владимировича и стрелять шампанским в потолок, но сейчас нет. Не-а. Как насчёт билета в Сдохнуть в один конец? Сколько-сколько? Да в нашей стране даже умирать дорого. Все эти бесконечные проекты и съёмки выжимают из него последние соки. Эмоциональное истощение или что-то типа того накрывает, он ни видеть, ни слышать никого не хочет, просто валится на кровать и кладёт голову Сеньке на колени. Хорошо так. Спокойно. Пальцы ласково волосы перебирают и массируют. И вот ничего больше не надо, только дайте лежать так, выслушивая, какие все вокруг мудаки, и только он один у него золотце. Верится, конечно, с трудом, но всё равно приятно. Арсений сто пудов опять наткнулся в интернете на статью вроде: психологи рекомендуют хвалить своих мужчин, так у них лучше встаёт, а у вас в кошельке лежит. Шутки шутками, но как же его всё заебало. Даже представить масштабы страшно. Но сейчас он дома, и тут так пиздато, просто лучше чем везде. Антон едва не урчит от удовольствия, как котяра, прикрывает глаза и балдеет — ещё чуть-чуть и его просто к чертям вырубит на сутки. А нельзя. Делать ведь что-то надо, новый год скоро. А как встретишь, так и… не хотелось бы во сне, короче, хотя постойте-ка… Шастун даже не сразу замечает, что прикосновения переползли уже на грудь, живот и ниже… А потом Арсений в конец охреневает: — Трахнешь меня? — Ой-ой-ой, он едва ли не мурлычет. — Ща, только глаз открою. — Глаз? — Антон готов поспорить, что Арсений сейчас чуть хмурится, не понимая, в чем прикол. — Ну очко-то у тебя одно, мне хватит, чтобы разглядеть. А так я ещё и посплю. Чудненько.

***

Антон скептически рассматривает ёлку: тьфу ты, искусственная. Он рассчитывал на живую — в ней и запах, и настроение, и вкус детства в целом. Но уже тридцать первое и рыпаться искать новую поздновато. Арсений, Арсений. Он ведь обещал об этом позаботиться, организовать в лучшем виде, а в итоге притащил это… Новый год трещит по швам. Салаты не сделаны, вместо ёлки какой-то искусственный бред, которому место на кладбище как венкам, но никак не в квартире. Что делать-то? А Арсению всё нравится, блять! Он с восторгом рассматривает идеально-симметричную пушистую красавицу и едва слюни на неё не пускает. Видать, этот молодой дизайнер уже придумывает, какими шариками её украсить. Сказал бы Шастун какими после такой-то подставы! — Мне надо шутить, что ты со своим Инстаграмом подсел на всё искусственное? — Антон многозначительно улыбается, показывая на себе титяхи третьего или вообще четвёртого размера. — Воздержись, я тебя умоляю. Дальше всё идёт тихо-мирно. Украшать решают серебристыми и голубыми шариками. Шастун ржёт, утверждая, что это символично, а Попов уверен — красиво. Антону в принципе похуй, а Сенька радуется и скачет вокруг, напевая заевшую на долгие годы «Jingle bells». Это ли не счастье? И даже ёлка уже не такая страшная. Арсений чё с ней своими чарами поделился? Антон берёт мишуру и с довольным видом наматывает её вокруг поповской шеи, бурча что-то о том, что вот теперь он точно похож на самого модненького дизайнера в стране и вообще ему очень идёт. Прям очень. Очень заметно, потому что его щипают за зад. Ауч! — Антон. — Ну ты же сказал украшать дом. А ты мой дом, Арс. С тобой вместе хоть на помойке. Шастун удобнее этот недошарфик на его шее затягивает и красиво откидывает один конец за спину. Ну всё. Красота какая. Хоть сейчас на подиум. Милан, Париж, Арсений идёт к вам. — Серьёзно? — Конечно, нет, еблан. Там же холодно. Но тебя я всё равно люблю. Шастун притягивает его ближе к себе и к его губам прикасается, оставляя сухой поцелуй — мимолетное движение, но приятно так и ещё хочется. Но нельзя, у них и так дел по горло… и без этого. Арсений скачет вокруг уже почти наряжённой ёлки и пытается подпрыгнуть до самой верхушки, чтобы прицепить туда звезду. Ему не хватает каких-то жалких пяти сантиметров, но из-за них Попов рискует наебнуться вместе со всем этим великолепием. Во, ситуация будет: бревно на бревне, ёпта. А табуретку притащить — это для слабаков. Точно. А он не такой, пф. — Зачем нам вообще звезда на ёлке, если у нас есть я? — Арсений фыркает и обиженно рассматривает это не покорившееся ему исчадие ада. — Так давай тогда тебя на неё и наденем? А, Сень? Как тебе идея? — Тебе слишком дорого это обойдётся. — Попов недовольно цокает языком и кидает в придурка дождиком. Антон отбирает у него звезду и с лёгкостью надевает на кончик ёлки, довольно улыбаясь, будто не провёл ежегодный ритуал, а спас свою принцессу из замка как минимум. Хотя… Спас ведь! Последние штрихи — это красиво развесить на ветки дождик, соблюдая придуманную Сенькой концепцию: он белый и отливает розовым — какой-то недоснег, потому что ощущение складывается именно такое. Даже похуист Шастун отмечает: красиво же, ну! Где только надыбал? В памяти Антона эта хрень всегда была вырви глаз оттенков, удивительно, что Арсений не притащил подобное. Шаст ржёт, наблюдая, как Сенька держит это добро во рту, потому что в этот момент открывает бутылку. Как такое пропустить? Не простительно! — У меня вот в детстве кот-долбоёб был. Он дождик жрал. — Антошка задумчиво чешет подбородок, когда Арс убирает в руку эту дрянь. Налижется ещё всякой химии не дай бог. И чё потом с ним делать? Всё это отсасывать? — Это ты намекнул, что я кот? — Не-а, что ты долбоёб.

***

В комнате темно, гирлянда работает и задаёт просто охуительную атмосферу. У них на полу тонна подушек и пледов, на которых развалился Арсений, а Антон сверху на его бёдрах сидит, укрывая их обоих. Если рай на земле существует, то это определённо он. Не иначе. Не хочется ни с друзьями тусить, ни слушать бормотание телевизора. Это всё — такая незначительная хуйня, когда есть умиротворённое дыхание напротив и ярко-ярко горящие от предвкушения глаза. Антон телефон к херам вырубил, а то бы точно замутил сэлфач на память, но так даже лучше: никакие фотки не передадут то, что они здесь видят своими глазами. Сенька его одним своим существованием в горé этих подушек и пледов комфортит. А шмотки эти дурацкие? У него на самых любимых и удобных стареньких спортивках дырка на коленке — зашить бы её, но лень. Ну вот кто его ещё таким увидит? Только Шастун. Его, блять, Антошка. — Открой рот. — Антон в него ложку оливье запихивает, вытирая пальцем с губ майонез. — Вкусно? — Ты пересолил. — А ты разве не привык к этому, любовь моя? — К тому, что ты переводишь продукты, или к тому, что ты переводишь меня в пассивы который год подряд? — Ну ты ж у меня старенький — лежи себе отдыхай, получай удовольствие. Столько сил ведь на свои шпагаты тратишь! А сам Антошка совсем не прочь попыхтеть над своим дедфрендом, потому что его фиг из головы выкинешь — засел там крепко и надолго, как клещ. Но Арсений ведь не из обидчивых: он облизывается и тянется к его губам, а Антон? Ну что Антон? У него как будто Новый год и День рождения в один день, и он вообще в шоке, что до сих пор к соседям сверху не улетел, пробивая головой потолок от счастья. — Ну что, Сенька, хватит тебе силёнок избавить мандаринку от кожуры? — Сначала тебя. От одежды.