Невнятная история

Оберон сидел у костра, бездумно глядя в огонь. За спиной слышался голос старика, объясняющего что-то ученикам. К костру подошла Элиза, серьезно и задумчиво посмотрела на закипающую в котелке воду. Повернула голову к Оберону: — Это будет каша или суп? Что дальше надо делать? — Похлебка, — ответил рыцарь, с невольной улыбкой глядя на ребенка. — Но я сам справлюсь, ты иди учись! — Меня дедушка уже отпустил, — все с той же серьезностью ответила Элиза. — И я хочу научиться готовить. По какой-то молчаливой договоренности ученики никогда не расспрашивали друг друга о прошлом. Но нарядное платьице Элизы и башмачки тонкой кожи, а пуще того полная беспомощность девочки в хозяйственных делах были достаточно красноречивы. Однако она никогда не хныкала, была терпелива, и хозяйство вести училась так же старательно, как и управлять даром. Они с Клодом жили здесь уже несколько дней. Где «здесь»? Как они сюда попали? Там, у ручья, перед глазами полыхнул ослепительный белый свет, а когда они снова смогли видеть, мир изменился. Место было совсем другим, другие деревья росли вокруг, и солнце светило с другой стороны. Только ручей был, кажется, тот же самый — вот только теперь они были на другом берегу. — Где мы? — спросил тогда Оберон. Старик, не оборачиваясь, пожал плечами: — Не знаю, мальчик, не знаю… На миг Оберона охватила ярость. Ему до смерти надоели эти тайны, недоговорки, хитрости! И дед словно почувствовал — повернулся к нему, улыбнулся мягко, понимающе. — Поверь, я не стану обманывать вас. Если не захочу ответить — так и скажу, а врать не буду. И я правда не знаю, где мы сейчас. Мне думается, что это наш мир, и притом не слишком далеко, потому что здесь нет ни травинки, ни букашки, которые не встречались бы там, по ту сторону ручья. Но иной раз бывает, что тут тепло и солнечно, а там холодная осень, и время здесь и там не всегда идет одинаково… Я знаю одно — тут безопасно. И спокойно. Самое подходящее место, чтобы начать учиться. — Начать? — переспросил Клод, словно из всей речи старика его заинтересовало только это. — Ну да, — кивнул тот. — Потому что конца этой учебе нет. Узнавать себя и мир, уметь владеть собой и ладить с миром — этой науке учатся всю жизнь. Кроме Клода, здесь, за ручьем, жили еще трое таких же, как он, новичков — семилетняя Элиза и двойняшки лет пятнадцати, Аннет и Мишель. И старик, имени которого никто не знал. Все, кроме Элизы и Оберона, называли его учителем. Ночевали в шалашах, пищу готовили на костре, умывались в ручье. По утрам старик учил молодежь владеть собой и даром. Это были очень странные занятия, Оберон с интересом наблюдал за ними. Они то дышали и не дышали в странном ритме, то замирали в странных позах, то отвечали на странные вопросы… А потом Элиза, задыхаясь от восторга, взлетала над поляной, и оборки платья трепетали на ветру, а ладони светились ярко-голубым. Или Мишель хлопал в ладоши — и вместе с красным свечением по поляне разлетались россыпи искр… У Клода получалось хуже, чем у других, он хмурился. Старик успокаивал: — Просто ты слишком взрослый. Обычно дар просыпается раньше. А ты слишком привык жить без него. Цвета у Клода, как и у других учеников, менялись чуть ли не каждый день. Старик говорил, что предугадать окончательный цвет невозможно, а пока надо упражняться во всех гранях дара одинаково. Потом они готовили обед, все вместе или кто-то один, кого старик раньше отпускал с занятий. После обеда садились в круг, и старик что-то рассказывал, объяснял, а то доставал тяжелую толстую книгу и читал ее вслух. Иногда, когда он уставал, его сменяла Элиза. Да уж, не в простой семье родилась малышка… Никто не мешал Оберону слушать вместе со всеми, скорее наоборот, но на третий день он перестал даже пытаться что-то понять. А вот Клод, кажется, понимал — может, дар и на мозги влиял тоже? Как-то Клод спросил старика: — Вы все живете где-то здесь? — Нет, здесь учатся, — покачал тот головой. — Раненые лечатся. Иной раз беглецы отдыхают. А живем мы среди людей. Как правило, продолжаем жить как и раньше, до пробуждения дара. — Почему? — удивился парень. — Если здесь так хорошо и спокойно… — А ты хотел бы здесь остаться навсегда? — Нет! — он ответил раньше, чем успел подумать. Здесь правда было хорошо. Сюда хотелось возвращаться снова и снова… Остаться тут — не хотелось. Здесь было слишком спокойно. Словно само время замерло. Еще через день Клод спросил про ту деревню, которую видели они с Обероном. Старик ответил не сразу. Помолчал, вздохнул. — Понимаешь, мальчик, дар — это только дар. Умение управлять стихией, исцелять раны или понимать зверей… Оно не делает человека хуже, но и лучше не делает. Если человек стремится сеять зло, — дар даст ему эту возможность. Только возможность, мальчик — понимаешь? Клод молча кивнул. Вспомнились слова Мачетко про людей, убитых людьми… Интересно, где сейчас Мачетко, что с ним? Он отказался идти с ними. Как всегда, ничего толком не объяснил, только бросил пару слов, сверкнул клыкастой усмешкой и исчез в чаще… Мачетко сказал, что стал слишком опасным попутчиком. Почему? Это он, Клод, представляет опасность для своих друзей — тем, что не умеет ни пользоваться толком своим даром, ни скрывать его от посторонних. Он может нечаянно снова вызвать молнию или устроить пожар, и первый встречный может заметить свечение от его ладоней… Но сам Мачетко? Клод понимал, что был несправедлив к их проводнику. Хамил, оскорблял, угрожал. А тот терпеливо сносил все. Заботился об их безопасности. И если о чем-то умалчивал, то вовсе не со зла, не из желания посмеяться над их непониманием. Да что же такое происходит с этим проклятым котом? Почему он поспешил расстаться с ними? Если ему что-то угрожает… старик сказал, что здесь, за ручьем, укрываются беглецы. Почему же он не пошел сюда? *** Ночь была беспокойной, несколько раз Мачетко просыпался от кошмарных снов. Снова снилась та женщина — такая, какой он ее видел в последний раз. Окровавленная, изуродованная, истерзанная. Во сне она подходила к нему, глупому котенку, и, улыбаясь лишенными губ деснами, спрашивала, где он живет, дома ли его родители. И во сне он, уже все зная, все равно доверчиво отвечал, спокойно глядя в лицо с залитыми кровью глазницами. Это было страшно. Он пытался удержать, остановить сам себя — того, прежнего. Пытался хоть во сне что-то изменить, кого-то спасти… Потом ему снилось, как он полз по траве, уже не чувствуя ничего, кроме боли и холода — что в умирающем теле, что в помертвевшей душе. И только под утро ему приснилось, как кто-то сильный и добрый склоняется над ним, бережно и ласково берет его на руки. Ему приснился тот, кто когда-то подобрал его, выходил, спас. Тот человек. Прошло много лет с тех пор, как они расстались. С тех пор Мачетко видел его только во сне. И это были не простые сны — тот человек предупреждал Мачетко об опасности, давал советы, порой бранил, порой подбадривал… Сейчас на лице человека, постаревшем и усталом, была тревога. *** Клод проснулся раньше обычного. Лежал, глядя в сплетение ветвей, в крышу шалаша. Потом встал, стараясь двигаться бесшумно, стал собирать вещи. И едва не подпрыгнул от неожиданности, услышав сзади шепот Оберона: — И куда это ты? — Я должен, — Клод пытался подобрать слова. — Я не знаю… просто чувствую, что я должен вернуться. — Ты? — Оберон насмешливо поднял бровь. Клод вздохнул: — Ну, мы. На душе стало легче. Он честно не хотел втягивать друга… но как же хорошо, что не придется идти невесть куда и невесть зачем одному! Пока один укладывался, второй развел костер. Потом оба сидели у огня, молчали, ждали, пока упарится каша… А потом Клод обернулся. Позади них стояли Мишель, Аннет и Элиза, и даже у малышки был заплечный мешок. — Зачем вы?! — растерялся он. — Вас-то это не касается! Элиза строго сдвинула брови и сказала со своей обычной серьезностью: — Ты невнимательно слушал дедушку. Все на свете связано друг с другом, и все всех касается. — Ты даже маскироваться пока не научился, — добавил Мишель, — куда же ты без нас?