И год за годом

Не вернулся. Се Лянь вскинул голову и, чуть прищурившись, взглянул на небо, полное таких до боли знакомых кроваво-красных красок заката. С некоторых пор этот цвет ассоциировался у него исключительно с Хуа Чэном, и каждый раз при виде него где-то в области сердца что-то болезненно сжималось так сильно, что дыхание прерывалось. Еще один день кончился. Еще один день без него. Триста восемьдесят девятый день без него. Немного дрожащей рукой Се Лянь утер пот со лба, поправил доули и направился неспешно в дом. Спешить ему было некуда. И не к кому. Алые клены роняли медленно и тихо листья, укутывая землю в этот удивительный цвет, и внутри от этого становилось так тепло-тепло и в то же время очень больно, словно бы его сердце вынули из тела и резали теперь тупым ножом. Се Лянь не чувствовал боли уже давно. Но то была боль физическая, душевная же мучила его с каждым днем все сильнее. По небу медленно плыли цветные облака, а солнечные лучи подсвечивали листья деревьев, создавая ощущение царящей вокруг сказки. Вот только в сказках нет всего того, через что им пришлось пройти. В сказках злодеев побеждает главный герой, ничего не теряя при этом и ничем не рискуя. В сказках все потом счастливы, все живы. Жизнь — не сказка. И боль в сердце совсем не сказочная, как и воспоминания о прошлом — они-то уж точно не из сказки выбрались. И раны тоже не оттуда — быть может, следов видимых от них и не осталось, но временами Се Лянь как будто чувствует каждую рану, каждый перелом, каждую царапину, каждый рубец на душе. А рубцов этих — бесконечное множество. Неудачи, предательства, смерти самых близких и дорогих, беспросветное отчаяние и всепоглощающая ненависть, порождающая еще большую ненависть. Это все тоже не из сказки. А Се Лянь даже не знал, хотел ли он быть сказочным героем. Он — не герой. Ни разу. Но в сказках ведь все так легко… Это подкупало. Вот только он понимал, что если бы все было легко, то он бы не встретился с Хуа Чэном, не влюбился бы, не узнал бы, что значит выражение «я всегда буду на твоей стороне». Все, кто когда-то клялся в этом, покинули его однажды. И все же Се Лянь знал — Хуа Чэн так не поступит ни при каких обстоятельствах. В доме ожидаемо пусто. И даже немного прохладно. Готовить совсем не хотелось, так что Се Лянь взял с блюда маньтоу, лег на кровать и откусил кусочек, прикрыв глаза. В мозгу тут же вспыхнула картинка, как в игорном доме, среди нечисти, Князь демонов подбросил маньтоу, точно так же откусил кусок и посмотрел на него. Этот взгляд он не забудет никогда, как и все, что так или иначе связано с Хуа Чэном. Потолок был темным и совершенно простым, без каких-либо украшений и прочего подобного. Но именно он сейчас казался Се Ляню центром всего мира. Се Лянь скучал. Се Лянь тосковал. Се Лянь ждал. И почти сходил с ума. Все чаще его посещали мысли, как вообще Хуа Чэн вынес эти восемь столетий? Это ведь немало даже для бессмертных небожителей, для которых понятие времени максимально размыто. Вчера к Се Ляню заглянул Фэн Синь, чтобы спросить, как он поживает, не нужно ли ему чего-нибудь. Разумеется, Се Ляню не нужно было ничего, кроме возвращения Хуа Чэна, но сказать об этом он не мог, иначе это слишком походило бы на жалобу. Фэн Синь почему-то сначала даже уходить не хотел, будто у него своих дел не было, и Се Лянь, не выдержав через пару часов, предложил ему поужинать вместе тем, что он сам приготовил. Фэн Синя знатно перекосило, и он отказался, а потом и вовсе сослался на какие-то там обстоятельства и ушел. Наконец-то. За несколько дней до этого заходил Му Цин, тоже интересующийся состоянием Се Ляня. Не то чтобы он обижался на них, но чувствовал он себя странно — они до этого столетиями не волновались о его состоянии, а тут так беспокоились. Правда, Му Цин еще вопрос задал: — Ты правда думаешь, что он вернется? Се Лянь посмотрел на него серьезно и самую малость устало, вздохнул и вновь перевел взгляд на расцветающее яркими звездами небо. Дышалось невозможно свободно, и даже ноющая боль в сердце отошла на второй план ненадолго. — Да. Иначе и быть не может. Кажется, Му Цин не очень поверил в это, но промолчал, а спустя некоторое время ушел, оставляя Се Ляня в одиночестве любоваться небом, за что тот был благодарен. Где-то небо было темно-синим, а где-то — удивительно черным, напоминающим самый настоящий бархат, по которому кто-то небрежно рассыпал мириады сверкающих бриллиантов-звезд. Бесконечно далекие, непозволительно близкие, ледяные в своей отчужденности и горячие в своем сиянии. Се Лянь, не отдавая себе отчета в этом, протянул руку, словно желая коснуться этих белоснежных искорок, но ладонь его упала обратно на колени безвольно. Это ведь…все равно бесполезно… Где-то сбоку сияла величественно полная и такая же белоснежная луна, странно большая для мира смертных. Она серебрила траву, листья кленов и тонкие дорожки слез. И пусть все это выглядело невозможно красиво, какая разница, если во всем этом чувствовался могильный холод. Луна — не солнце, она неспособна согревать, зато в ее силах дарить успокоение и одиночество, когда это так необходимо. Се Лянь не хотел учиться жить без Хуа Чэна, но понял, что придется, когда приготовил обед и спросил весело: — Сань Лан, хочешь попробовать? А потом улыбка с лица стерлась бесследно, и Се Лянь оглянулся, чтобы в очередной раз убедиться, что он один в этом домике, на этой горе и едва ли не во всем мире. То был семьсот пятый день. И понимание этого ударило пыльным мешком по голове, заставило пошатнуться, а мир перед глазами потемнеть. Нет, он не прекратит ждать его, не перестанет верить в него, но внутри все равно чертовски больно. Иногда его навещали демоны из Призрачного города. Когда это произошло в первый раз, Се Лянь долго не мог отойти от удивления. Зачем бы им это делать? Как оказалось, им этого хотелось. Они даже звали Се Ляня к ним, в Призрачный город, но Се Лянь мягко отказывался, потому что верил, что Хуа Чэн в первую очередь придет сюда. А если самого Се Ляня в этот момент не будет, что тогда? Иногда ему все-таки приходилось покидать гору на неделю и больше — когда выполнял какие-либо задания от Небес или же когда помогал там восстанавливать столицу небожителей. Правда, каждый раз он потом обратно откровенно бежал, надеясь, что Сань Лан вернулся, но каждый раз заставал лишь пустоту и тишину. Вот только духом не падал. В конце концов, чего только не было в его жизни за минувшие восемь столетий, и пусть душа почти трещала по швам, он знал, что Сань Лан вернется к нему. Однажды. И навсегда. А он подождет. Когда число дней перевалило за полторы тысячи, Се Лянь стал чаще отлучаться из построенного домика, не в силах находиться там дольше необходимого. Там стены были пропитаны его надеждами и ожиданием. Все на горе было пропитано этим, все было подготовлено к возвращению Хуа Чэна, и Се Лянь буквально задыхался. Он все еще ждал. Он все еще верил. Он ни за что не перестанет, но руки с каждой новой мыслью о Сань Лане дрожали все чаще, а в груди с каждым новым днем болело все сильнее — и это просто сводило с ума. Се Лянь сбегал ранним утром, возвращался зачастую только через несколько дней и стремился уйти снова как можно быстрее. Он собирал мусор, выполнял задания, помогал людям, даже пару раз заглянул в Призрачный город по многочисленным настояниям демонов, которые радовались ему едва ли не больше, чем когда-то — своему градоначальнику. Они его кормили человеческой едой, приготовленной человеческими же способами, всячески развлекали и не давали скучать, а еще выполняли любую его прихоть и слушались его беспрекословно. Се Лянь ощущал себя из-за этого…странно. Он, отвыкший от подобного давным-давно, никак не мог снова привыкнуть к этому, поэтому и из Призрачного города сбегал тоже, тем более там все напоминало о Сань Лане, ведь Призрачный город — его детище. А пару раз Се Лянь встречался и с Ши Цинсюанем. Бывший Повелитель Ветров налаживал свою жизнь. У него пока что получалось не очень, он тоже был сломан, но он пытался, он не сдавался, и постепенно, Се Лянь видел это отчетливо, на его лицо возвращалась прежняя улыбка, а из глаз уходили отчаяние и нежелание жить. Как прежде уже не будет, но это совсем не значит, что надо опустить руки и пустить все на самотек. Се Ляню нравилось даже наблюдать за Ши Цинсюанем, который в чем-то совсем не изменился. Возможно, он еще сможет прожить нормальную жизнь. Так Се Лянь думал довольно долго, пока не застал однажды Ши Цинсюаня в полнейшем одиночестве под каким-то деревом. Он смотрел вдаль и вертел в руках веер. — Знаете, Ваше Высочество, я бы, — он вдруг совсем невесело и тихо усмехнулся, — хотел встретиться с ним… Се Лянь сразу понял, кого именно имел в виду Ши Цинсюань, но не понимал причины, а потому опустился на траву рядом с ним и внимательно посмотрел на него, ожидая пояснений. — Я бы хотел поговорить… — еще тише проговорил Ши Цинсюань и сжал веер до побеления костяшек. — Я…не смогу его простить, но я его… — Понимаете? — так же тихо подсказал Се Лянь и получил понурый кивок. — Но я теперь человек и не смогу никак заставить его, а попасть на его территорию даже небожителям сложно, что уж говорить об обычном человеке. Се Лянь вздохнул и сказал то, что думал: — Уверен, вы еще встретитесь. Ши Цинсюань взглянул на него и улыбнулся одними губами. Тогда-то Се Лянь и понял, что Ши Цинсюань никогда не сможет жить дальше спокойно, даже если будет пытаться изо всех сил. Но ведь он и не пытался на самом деле. Две тысячи пятьсот пятьдесят шестой день Се Лянь встретил на склоне горы, направляясь к тому самому домику. Алые клены шелестели над его головой, а восходящее солнце светило в спину. Се Лянь ни о чем не думал и не обращал внимание на здешние красоты — он к ним привык, да и какой смысл в этом? Жое танцевала в лучах солнца под легким ветерком, ластилась к Се Ляню и легко проводила концами по его лицу, словно стараясь утешить, а потом и вовсе обмоталась вокруг плеч Се Ляня в подобии объятий и сжала его покрепче, вырывая из задумчивости. — Ну-ну, Жое, отпусти меня, — похлопал он легко по ленте ладонью, но та в ответ только лишь усилила хватку. Кажется, это было бесполезно. Се Лянь вздохнул и опустил руку, решив оставить Жое так — она все равно пока что не мешала, так что пусть так будет, если хочет. Однако в доме он все-таки заставил ее слезть с него, огляделся и снова вздохнул. Он не был тут несколько месяцев, и вся нехитрая мебель покрылась толстым слоем пыли, вот Се Лянь и принялся за уборку. Жое помогала ему по мере своих возможностей, и после уборки Се Ляню пришлось еще и ленту стирать, а Жое все плескалась и в итоге забрызгала Се Ляня с ног до головы, чем вызвала его слабую улыбку. — Прекращай, а то накажу, — пригрозил он ей и лента повисла обыкновенным куском ткани, испугавшись. Хотя этого ненадолго хватило, и уже через пару минут она осторожно зачерпнула немного воды одним концом и плеснула ею в лицо Се Ляню. Он вновь улыбнулся самыми уголками губ, притворно нахмурился и шлепнул Жое по этому самому концу. — Не мешай, а то испачкаю и не буду стирать. Этого хватило, чтобы Жое перестала проказничать. На Праздник середины осени Се Лянь вновь поднялся на Небеса. Он каждый год поднимался туда в канун Праздника и проводил там после еще несколько дней. В конце концов, каждый год в небо воспаряли три тысячи фонарей негасимого света от храма, построенном в Призрачном городе. Когда с того дня, как Хуа Чэн исчез, прошел положенный срок, и в небо в Середину осени взмыли три тысячи фонарей от храма Тысячи фонарей, у Се Ляня перехватило дыхание и сердце едва не пробило грудную клетку, а надежда, воспарившая в душе, засветилась в его глазах яркими искрами. Он недолго пробыл тогда в столице и уже очень скоро спустился обратно в мир людей, чтобы помчаться на гору, к тому домику, с неверием улыбаясь, и замереть перед домом, чувствуя, как медленно сползает улыбка. Там никого не было. Но Се Лянь не собирался так легко прощаться с надеждой, а потому быстро собрался и отправился в Призрачный город. Может быть, Сань Лан был в храме Тысячи фонарей? Да, наверняка. В храме Тысячи фонарей были десятки, если не сотни, демонов. Они-то и зажигали фонари негасимого света. Надежда на скорую встречу с тихим звоном разлетелась на тысячи осколков, но где-то внутри все равно затлела нежность. А как иначе? Ведь Сань Лан приказал своим демонам на случай его отсутствия каждый год в ночь Середины осени зажигать три тысячи фонарей негасимого света в храме. Ни один небожитель не мог похвастаться тем, что в его храме молитвенные фонари зажигали демоны. Се Лянь слегка улыбнулся этому. Все, чтобы ему не было скучно? Все, чтобы он не тосковал без конца? Спасибо, Сань Лан… Вот и сейчас, семь лет спустя, в небо взмыли невероятно прекрасные фонари негасимого света, способные осветить любой путь, скрывающийся даже в самой непроглядной тьме. Положенные три тысячи. Демоны — просто умницы. Все эти годы Се Лянь по числу фонарей лидировал, у остальных небожителей и до тысячи не дотягивало, так что они по-прежнему соревновались за второе место, и это тоже вызывало слабую улыбку. Хорошо же, что что-то не меняется даже после всего, что случилось, не так ли? Се Лянь сжал пальцами ткань длинных просторных рукавов своих одеяний и запрокинул голову, глядя на сияющие теплым оранжевым светом огоньки. Они как чьи-то мечты, надежды и чаяния. Как души, отправившиеся в следующую жизнь. Как нечто сокровенное. Они озаряли темную ночь, помогая отыскать путь во мраке, нашептывая, что сдаваться нельзя, что однажды все точно будет хорошо. И Се Лянь верил. Он нащупал пальцами под одеждой холодное кольцо и крепко сжал его, потом поднес к губам и коснулся в ласковом поцелуе. А огни все сверкали над его головой, отражаясь в глазах. Се Ляню почти каждую ночь снился Хуа Чэн. Иногда это были воспоминания о проведенном с ним времени, а иногда — просто фантазии. Часто снился день его возвращения, и тогда Се Лянь просыпался с привкусом пепла на губах и неприятным комком где-то в горле, а в груди болело так сильно, что дыхание затруднялось. Где-то эти сны были насыщеннее и реалистичнее, как, например, в Доме Блаженства. Где-то они были лишь размытыми картинками, которые Се Лянь после пробуждения даже не помнил. Они дарили в какой-то степени наслаждение и уверенность, но больше, пожалуй, тихое отчаяние, скрежещущее острой сталью в и так израненном сердце. Се Лянь хотел, чтобы эти сны прекратились и навсегда исчезли. И в то же время не желал этого больше всего на свете. Эти сны вместе с красной нитью на пальце, уничтоженными черными метками, что сковывали его силу и удачу, демонами из Призрачного города, фонарями в день Середины осени не позволяли забыть, усомниться в том, что все то было в его жизни, что Сань Лан был. Ему снился их первый поцелуй под водой, после которого Се Лянь так глупо себя вел, не зная, как вообще реагировать. Ему снилась та ночь в игорном доме, где Сань Лан «учил» его играть в кости. Ему снилось, как он забрал Се Ляня из его дворца в столице бессмертных, и Се Лянь помнил, как Хуа Чэн был недоволен самим собой и Эмином за то, что Се Лянь получил ранение. Ему снилась гора Тунлу и то, что было скрыто в ее недрах. Тысячи его статуй, фрески с воспоминаниями и не только. Ему снился уход Хуа Чэна и его обещание. Он никогда не врал Се Ляню, а значит, он вернется. Надо лишь подождать еще. И неважно, сколько лет пройдет, — Се Лянь не прекратит ожидать его возвращения. А пока что можно закутаться в тонкое одеяло с носом, прикусить его край и погрузиться с головой в теплые воспоминания, как его губ нежно касались чужие, как прохладные руки прижимали его к чужому телу и как сам Се Лянь отвечал, пальцами зарываясь в темных прядях. Ночь на четыре тысячи семнадцатый день была особенной. Так, по крайней мере, выразился Ши Цинсюань, нашедший Се Ляня для того, чтобы не дать ему лечь спать, и потащивший его на незнакомую гору. Се Лянь послушно плелся следом за бывшим Повелителем Ветров и оглядывался. Вид, надо признаться, открывался и впрямь удивительный, но вряд ли Ши Цинсюань искал его только ради того, чтобы показать это место. Значит, дело было в другом. В чем только? Но сколько бы Се Лянь не спрашивал, ответа он не получал — Ши Цинсюань лишь отмалчивался да загадочно улыбался, ну добавлял еще изредка, что ему точно понравится. Се Ляню все это уже не очень нравилось, однако он молчал, не желая расстраивать Ши Цинсюаня, ведь он спокойно может провести эти часы с ним и здесь — вот уж вряд ли Сань Лан вернется именно сегодня. — Потерпите, Ваше Высочество, мы почти пришли, — вещал тем временем Ши Цинсюань, с трудом забираясь по неровной каменистой тропе вверх. — Вам… — Я справлюсь! Се Лянь склонил голову и замолчал. Ши Цинсюань привел его на небольшое плато, достал из-под какого-то камня толстое одеяло, постелил его на камни и сел, ладонью похлопав приглашающе по ткани, и Се Лянь, чуть помедлив, присел рядом. Гора была почти лысой — так кое-где росли деревья, но их было очень мало, зато внизу, в долине, раскинулось красивое, идеально круглое озеро, на зеркальной водной поверхности которого отражалось сейчас бархатное чернильное небо с бессчетными звездами. Это действительно было удивительно красиво, и Се Лянь какое-то время любовался озером, даже не особо обращая внимание на царившую тишину. — Скоро начнется, — сообщил тем временем Ши Цинсюань и обмахнулся веером. Он откинулся назад, уперев в одеяло руку, и глядел в небо. — Что должно начаться? — спросил Се Лянь, машинально поглаживая пальцами кольцо, висящее на цепочке. — Увидите, Ваше Высочество, увидите. Се Лянь только головой покачал и прикрыл глаза. Свежий ветер приносил запах озерной воды и ночных цветов, что росли в долине и вокруг озера, где-то недалеко ухала сова и стрекотали в траве цикады. — Сейчас! Смотрите! — с восхищением протянул Ши Цинсюань, и Се Лянь приоткрыл глаза, тут же застыв в потрясении. Настоящий звездный дождь! Десятки, сотни, тысячи звезд белыми искрами срывались с неба и летели по черному бархату на север, оставляя за собой невозможно яркие и длинные следы. Их было много, очень много, они были яркими и такими чистыми, что не смотреть на них было невозможно. Поэтому Се Лянь смотрел, не смея отвести глаз. От подобного зрелища у него перехватило дыхание, а в голове не осталось ни одной мысли. Говорили, что в ночь падающих звезд нужно загадать желание и оно обязательно сбудется, но Се Лянь забыл об этом, потрясенный до глубины души. Казалось, все небо в миг стало белым-белым и искрящимся, хоть это было и не так. Но кто разберет? Се Лянь медленно опустил голову и уставился на сияющее в свете падающих звезд кольцо, и этот блеск отразился в его глазах. — Вы все еще его ждете? — спросил вдруг Ши Цинсюань и указал сложенным веером на кольцо на цепочке. Се Лянь сжал его в ладони. — Да. — Но ведь уже одиннадцать лет прошло, — проговорил Ши Цинсюань и перевел взгляд на небо, прикрыл ненадолго глаза, а губы его быстро задвигались — он загадывал желание, понял Се Лянь. — Неважно, сколько лет прошло и еще пройдет, — качнул головой Се Лянь. — А если… …он уже не вернется? Се Лянь чуть сполз вниз по одеялу и лег на него, чтобы лучше видеть бескрайнее черное небо с сотнями падающих звезд. Куда они летели? Почему? — Он вернется. Я верю. Ши Цинсюань с тихим кряхтением лег рядом с ним, положил веер на живот и опустил руку вдоль тела. — И вы будете ждать даже сотню лет? — Он ждал меня восемь столетий, — выдохнул Се Лянь едва слышно, но Ши Цинсюань услышал — сомневаться не приходилось, — теперь моя очередь. И я буду ждать столько, сколько понадобится. Хоть тысячу лет, хоть десять тысяч. Больше они не говорили, молча наблюдая за звездопадом. Эти звезды уносились вдаль с людскими желаниями, высказанными искренне, от всей души теми, кто верил в чудеса. Возможно, чьи-то желания даже сбудутся. Се Лянь не стал загадывать — он ведь знал, что однажды Сань Лан вернется к нему. И неважно, сколько лет пройдет. Се Лянь всегда будет ждать его. Се Лянь всегда будет любить его больше самой жизни.