lovely antics

Хаотину иногда интересно, что видит Сигу, когда смотрит на него, о чем думает. У самого Хаотина, например, до сих пор каждый раз как первый — его от любви изнутри распирает, и морда от улыбки по швам затрещать готова, стоит ему Сигу увидеть. Сигу одним едва уловимым движением губ зажигает в нем солнце — и Хаотину от него и тепло, и сладко, и от нерастраченных чувств псиной выть хочется. Он бы Сигу облизал с ног до головы, но не очень-то это прилично и Сигу не оценит — приходится скакать вокруг него таким дурным хаски и кусаться легонько, ласково, за плечи и за шею. К этому Сигу привык — смеется тихо и уже даже не смущается, а Хаотина выносит совсем, Хаотину мало, мало, мало, так мало, что никогда не достаточно, но все равно чувствует себя таким солнечным и таким счастливым. Хаотину интересно, что Сигу думает, когда видит его глупое улыбающееся лицо. По крайней мере, он надеется, что они одинаково счастливы просыпаться в одной постели. Формально это две отдельные кровати (так уж родители настояли, позволяя им жить в одной квартире), но первой же совместной ночью Хаотин забрался под одиночное одеяло к Сигу и приклеился к нему намертво, до утра обнимая всеми конечностями и жарко сопя в ухо. Сигу, переживший эту ночь только каким-то чудом, поднялся невыспавшийся, помятый, изжеванный и мокрый как мышь, а к вечеру принял единственно верное решение — сдвинуть узкие кровати в надежде на то, что останется место подышать. Сигу понравилось спать вместе. Особенно не опасаясь задохнуться от крепкой хаотиновой любви (ему и со своей-то любовью иногда справляться сложно, и самому страшно, откуда в нем, таком маленьком, столько чувств вдруг взялось). В здоровенном Хаотине чувств не меньше, конечно. Даже больше, пожалуй, потому что Хаотину все время хочется. Но как тут не хотеть, когда Сигу… Сигу мог бы, наверное, быть моделью, думает Хаотин, любуясь утренним острым профилем на соседней подушке. Полупрозрачный под сочащимся из окна светом, словно нарисованный, красивый до невозможности, до сбивающегося дыхания. Узкие плечи (прячутся под безразмерной футболкой) идеально помещаются в хаотиновы объятия. Ключицы вразлет (в огромном вырезе бесстыдно наружу) — нежные и хрупкие, с трогательной впадинкой между. О резкие углы скул буквально порезаться страшно — но не Хаотину, который тянется к ним, чтобы прижаться мягкими губами. Вкусно. Сигу выдыхает сквозь сон невесомо, не хочет просыпаться — в законный выходной день даже такие ботаники, как он, хотят поспать подольше (особенно если такие дуралеи, как Хаотин, допоздна играли в приставку и не давали заснуть). Но не отворачивается — и Хаотин почти не видит — угадывает — как легко и едва заметно вздымаются острые уголки губ. Сигу вообще — весь из углов, ребра под шелком кожи, жилистые тонкие руки, эстетика и геометрия. Хаотин уже знает, как ощущаются под губами эти бедренные косточки, этот нежно подрагивающий на горле кадык. Он готов любить каждый сантиметр этого тела своим жадным ртом и руками требовательными, но Сигу не привык, он столько любви принимать не готов. Разве что иногда, когда хаотинова настойчивость плещет через край, вытопив остатки самообладания. Когда сам Сигу вдруг не останавливает его мягко и деликатно, извиняясь опущенными ресницами. Когда Хаотин целует податливые губы, а тонкое-звонкое тело в его крупных ладонях такое теплое и расслабленное. — Сигу, я… Еще немного, и ты не сможешь меня остановить. Быть Хаотином — значит, всегда получать то, что хочется. Присваивать. Добиваться. Констатировать. Быть Хаотином — значит, всегда давать Сигу шанс на отступление. Потому что это честно, а быть Хаотином — это всегда быть честным перед собой и другими. Но Сигу только улыбается в ответ, и теперь это не маленький призрак улыбки на его губах, а настоящая открытая улыбка, которая у него бывает, когда чувства переполняют его, и сам он от нее делается еще в тысячу раз красивее. Он слабо тянется навстречу и обвивает за шею руками, пробегаясь кончиками пальцев по коротким волосам на загривке. У Хаотина от этого мурашки и шерсть дыбом. И он внутренне воет от того, какой Сигу податливый и мягкий. Разморенный, томный и теплый, не желающий просыпаться, но все равно цепляющийся за хаотинову майку — целуй, трогай, пожалуйста, я хочу. И Хаотин и целует, и трогает, и только бы дать Сигу все, о чем он просит. Он вылизывает соленую шею, выцеловывает ключицы и плечи — и Сигу отзывается тихими вздохами, шумными выдохами, и подается навстречу сам, не открывая зажмуренных глаз. Хаотиновы руки задирают его футболку, хаотиновы губы скользят по груди, накрывают на пробу темный сосок — а Сигу чувствительно хнычет без голоса и без голоса просит еще. Это волнительно и захватывающе каждый раз — целовать Сигу. Изучать губами и языком самые нежные местечки, на которых у него вдруг прерывается дыхание или вырывается беззвучный, вибрирующий в груди полустон. Сигу тихий, но и в самом деле чувствительный очень-очень — у Хаотина хорошо получается читать его робкие реакции: вот он расслабленно подставляется всем телом под теплые руки. Вот сводит брови почти болезненно, когда тяжелая ладонь осторожно и коротко ложится на пах. Вот прячет лицо, стоит прикоснуться губами к острой выпирающей косточке — у Хаотина к этим косточкам слабость и нежность бесконечная. Он гладит их большими пальцами, удерживая крепко его руками, невесомо целует низ живота, давая привыкнуть, чтобы после теми же самыми пальцами ловко скользнуть под резинку трусов и стянуть их вниз, не давая больше возможности отказать. Сигу и не думает отказывать. Он, замерший в его руках, лишь поджимает губы и, кажется, даже дышать перестает, но и Хаотин перестает тоже — медлит, изучающе смотрит, впервые оказавшись так близко. Хаотин не слишком много рефлексировал на тему того, гей он или нет, нравятся ли ему парни или только Сигу, нравятся ли ему вообще члены (или только Сигу). Но теперь, в нескольких сантиметрах от его возбужденного члена, Хаотин понимает две вещи: во-первых, от этой близости его собственный стояк мучительно дает о себе знать. Во-вторых, ему очень-очень хочется попробовать. Дважды думать Хаотин не привык. Хочется — делай. Так ведь он всегда поступает. Он неловко подается ближе и жмется губами к бархатистой коже, и открывает рот, и пробует на вкус, и чуть-чуть касается влажным горячим языком. Сигу не сразу понимает, что происходит: в своей томной полудреме он просто доверчиво отдается чужим действиям, позволяя все то, на что обычно ему сложно решиться, и теперь, все еще не открывая глаз, он едва уловимо толкает свои бедра навстречу теплому и приятному. Это даже не движение, только его отголосок какой-то, неосознанный, рефлекторный, но Хаотин все равно замечает — и смелеет. Естественный терпкий вкус чужого тела не вызывает у него ни отвращения, ни неприязни. Зато подстегивает желание сделать Сигу хорошо, поэтому он просто мягко тычется губами в розовую головку и обнимает ее ртом, и мокро, широко прижимается языком. Расслабленное, разморенное тело под ним напрягается враз. Собирается в упругую испуганную струну; Сигу хватает воздух ртом и распахивает глаза, и корпусом подняться пытается, и одновременно оттолкнуть от себя Хаотина, но разве его оттолкнешь. Хаотину хватает единственного резкого движения, чтобы с легкостью Сигу обратно опустить, на плечи надавив, и тот падает на подушки с жалобным всхлипом. — Сян Хаотин… Какого черта, Хаотин! — Хочу тебя так. Голос Хаотина — серьезный и низкий, тот самый голос, который Сигу хорошо знает. С ним невозможно спорить, потому что он не подразумевает никаких вероятностей, кроме одной-единственной: все будет только так, как хочется Хаотину. Он сделает это, потому что может — и потому, что хочет. Сигу бы терпеть не мог этой бескомпромиссности, если бы не обожал Хаотина именно за нее. И Хаотин свои грехи знает: иногда он слишком груб в своих действиях, слишком резок в желаниях, однако именно это и привело их сюда — в общую квартиру, в общую кровать, в которой они просыпаются в обнимку и долго-долго целуются перед тем, как заснуть. (А обычно еще и дрочат при этом — сами или друг другу, потому что Хаотин заводится с полоборота. А Сигу просто очень нравится целоваться.) Руки Хаотина по обе стороны от Сигу удерживают его ладони, прижимая их к кровати, и Сигу вряд ли смог бы оттолкнуть его, даже если бы захотел. Но он не хочет — Хаотин знает это по замершему дыханию, по прикрытым глазам, по излому бровей. А еще — его член. Не просто возбужденный — он твердый и чуть влажный, и слегка подрагивает, когда Хаотин приближается к нему вплотную лицом и еще даже не прикасается, но уже вот-вот. И Хаотин не медлит больше и не сомневается, он лижет его размашисто, а потом вбирает в рот, плотно обхватывая мягкими губами. Он понятия не имеет, как это делать, даже представляет, как это должно ощущаться, довольно смутно. Когда он встречался с Сыюй, она пыталась сделать ему минет один или два раза, но она такая малышка, такая милая и хорошенькая, миниатюрная кукольная девочка, что Хаотину было почти стыдно делать такое с ней. Ей, неопытной в этом и брезгливой слегка, и самой не так уж хотелось. Хотелось только быть умницей и любящей девушкой (которую ее понимающий парень останавливает от того, что ей не доставляет удовольствия). Хаотин вот не брезгует. Ему, кажется, даже нравится. Он понятия не имеет, как это делать, но скользит губами по возбужденной плоти ниже, позволяя члену глубже погружаться в горячий рот. Это оказывается просто. У Сигу не слишком большой член, а у Хаотина достаточно большой рот, и никто из них не испытывает дискомфорта. Хаотину даже не приходится вбирать слишком глубоко, он и без того слышит задушенный выдох, видит, как напрягается впалый живот, чувствует, как пальцы под его ладонями судорожно дрожат, переплетаясь с его собственными. Хаотин сжимает их ободряюще и настойчивей насаживается ртом на член, пробуя по-разному. Конечно, он смотрел порно. Раньше — обычное, а теперь, из любопытства, и с геями, но в жизни все оказывается совсем по-другому, не как на тех видео с порнхаба, где один парень дерет в глотку другого. Хаотин сосет розовую бархатистую головку, потом втягивает ее в рот и упирает в щеку изнутри, позволяя проскользить по ней. Чувствует, как Сигу начинает ерзать под ним, и стаскивает с него спущенные на бедра трусы, чтобы позволить ему раздвинуть ноги пошире. Мокро лижет от головки к основанию и отвлекается на внутренние стороны бедер — они мягкие и слегка влажные, Хаотину нравится их целовать. — Как тебе? — спрашивает он, вскидывая взгляд вверх. У Сигу губы искусанные и щеки покрасневшие, даже кончики ушей ярко пылают. Хаотин целует влажно блестящую головку и улыбается самой своей довольной и счастливой. — Приятно, — едва слышно выдавливает из себя Сигу, боясь посмотреть вниз. — Хочешь еще? Сигу кивает после паузы, вспыхивая, кажется, еще сильнее. Хаотин тихо смеется и облизывает липкие губы. Через мгновение член Сигу снова оказывается на его языке. Он и сосет, и лижет, и чувствует, как головка упирается в его небо, и явственно ощущает, как налившаяся, пульсирующая плоть становится все горячее, и начинает сосать усердней, быстрее, интенсивней, помогая себе рукой. Член легко скользит в его припухших губах внутрь и наружу; крупная ладонь, ласкающая его, движется в том же ритме, успевая сминать пальцами яйца. И Сигу вдруг дергается. Пытается вывернуться бедрами, но Хаотин не дает, лишь наоборот вбирает его глубже — Сигу беспомощно открывает рот, пытаясь что-то сказать, но получается только сдавленный, неожиданно высокий стон. Пальцы судорожно впиваются в хаотиновы плечи — не то отстранить пытаясь, не то наоборот. А потом Хаотин обнаруживает Сигу крупно дрожащим, дышащим загнанно и тяжело, а себя — с его спермой во рту. И даже это — не противно. Он хочет снова взять в рот — ласково, без напора, — но чувствительный Сигу почти вскрикивает, почти болезненно, как только Хаотин касается еще твердого члена. — Не надо больше, я сейчас, кажется, умру… — шепчет Сигу, вслепую притягивая Хаотина к себе. Хаотин притягивается послушно, ложится рядом, легко укладывает Сигу головой на свое плечо и обнимает, как игрушечного. Того потряхивает еще, но он постепенно выравнивает сбившееся дыхание, и Хаотин видит, как уголки его губ медленно ползут вверх. — Ты в порядке? — не то чтобы Сигу выглядел, будто он не в порядке, но Хаотин все равно заботливо спрашивает. Он вытирает губы ладонью и дотягивается до пачки салфеток, чтобы протереть и руки. Запускать такие липкие руки в волосы Сигу было бы преступлением. Он перебирает лениво и нежно прядки, когда Сигу вдруг в ужасе распахивает глаза. — Черт, черт, прости, я же… — он даже рот руками зажимает, и Хаотин непонимающе хмурится. — Что не так? — Я… кончил тебе в рот, — Сигу стыдливо утыкается лицом в хаотинову грудь и, похоже, ему действительно из-за этого невероятно стыдно. Хаотин фыркает. — Я бы не дал этому случиться, если бы был против! — уверяет он. — У меня же тут, вообще-то, все под контролем! Посмотри на меня! Сигу упрямо мотает головой, все еще не поднимая глаз. — Посмотри, — смеется Хаотин. — Пожалуйста. Я поцелую тебя, и мы будем в расчете за это! На это Сигу реагирует, действительно поднимает лицо, полное сомнений. — Но потом мы пойдем чистить зубы, — решается он и тянется к хаотиновым губам. Они идут чистить зубы еще нескоро.