Other People

Глаза у Ястреба раскосые. Это осознание пришло как нельзя вовремя, но, признаться, едва ли он подумал бы о таком в любой другой момент: обычно как-то не до этого. И сейчас тоже не до этого. Сейчас было идеальное время паниковать и кричать на оператора, который абсолютно не виноват в том, что скорая так медленно пробирается через пробки, в трубку, но это не его методы. Кейго дышал через раз (неудивительно, как еще дышать человеку с лезвием в легком?), выдавая булькающее сипение, и кровь пенилась на обычно улыбчивых губах, искажая его светлый и беззаботный образ. Любые резкие движения или проявления нервов, гудящих в ушах электрическим напряжением, могли заставить его дернуться или же тоже забеспокоиться, а единственное, что сейчас Тодороки понимал во всей ситуации, так это то, что двигаться Ястребу абсолютно нельзя. Пусть и было пробито правое легкое, а не левое, но лезвие находилось неподалеку от центра грудины. Старатель не был медиком и его познания в анатомии были далеки от диагностических, однако даже так можно предположить, что неподалеку от раны находятся крупные сосуды. Обломок лезвия хотелось вытащить почти что панически. В голове вертелись обрывки школьных времен («ни в коем случае нельзя до приезда медиков вытаскивать предметы из ран, поскольку это может усугубить ситуацию»), а еще что-то про пневмоторакс, при котором птичьи легкие сдуются, как два шарика. Сейчас пока что сдувался только сам Кейго, побледневший на пару тонов. Загорелая кожа ему шла больше. Как раз под глаза. Золотые, раскосые. Даже красивые. — Выглядишь дерьмово. Голос звучал все тем же бульканьем, сопровождался кровавой пеной и аккомпанементом из кашля, от которого лезвие дергалось вместе с грудной клеткой. Пламя истерично покачнулось на плечах — и затухло. Вместе с ним затух и обеспокоенный вздох, застрявший где-то у кадыка, так и не появившийся на этот свет. Спокойствие окружения это залог спокойствия пострадавшего, это знает абсолютно каждый герой, пусть и применяют на практике лишь единицы: собственные эмоции слишком сложно сдержать, особенно если дело касается не какого-то там прохожего. Кейго, как минимум, прохожим не был. Он был лежачим. А Старатель был чокнутым, раз находил время для несмешных черных каламбуров. Ястребу бы понравилось. — Это говорит мне человек, у которого из легкого торчит обломок ножа. — Впрочем, Таками умудрился и это найти смешным, потому что после этих слов он попытался усмехнуться. Попытка завершилась полным крахом и очередным приступом кашля, от которого лезвие заходило туда-сюда, чавкающее в сочащейся крови. Крови моментально стало больше. У Тодороки на руках умер не один десяток человек, у каждого героя есть свое маленькое кладбище, но, признаться, он предпочел бы смотреть на незнакомые трупы, чем на раненного… напарника? Товарища? Друга с привилегиями? Удивительно, как много времени на бесполезные размышления находится тогда, когда счет идет на минуты. Удивительно, как на чувство собственного достоинства давит факт бесполезности в той ситуации, когда помощь является вопросом жизни и смерти. Но что он сделает? Добьет из милости? Заставит рану затянуться криками и пламенем? Старатель не Исцеляющая Девочка, чтобы быть хоть сколько-то полезным, и ощущение было таким, будто каждый неправильный вздох может все только ухудшить. Тодороки замечает, что и сам действительно начал дышать через раз, ровно как и раненный Ястреб. Вот только лезвия в легком у него не было. — Вообще-то это не нож. Это палец. Пусть и под действием причуды. — Кейго часто делал паузы, и каждое слово отражалось болью, которую он пытался скрыть. Взгляд Энджи был прикован к складке меж бровей, что появлялась каждый раз, как птица открывала свой рот. Его бы заставить молчать, но не хочется. Эгоистично, факт, но раз говорит — значит жить будет. А, значит, Тодороки и самому спокойнее. — Ох уж эти фанаты, сующие свои пальцы куда не следовало. — Что, уже не так любишь фанатов? — Скорее чужие пальцы. Предпочитаю твои. И не в ребрах. Кейго смог негромко засмеяться, кривя в улыбке окровавленные губы, и в следующую же секунду его скрутило приступом боли. Ястреб тонко взвыл, стискивая зубы; хлюпающий звук стал отчетливее. Тодороки прекрасно видел и слышал, как Кейго судорожно, с присвистом вздохнул, вздрогнув плечами, и крови стало только больше. Кажется, движения мышц из-за смеха лишний раз потревожили лезвие, иных причин для такого не было. Вот дерьмо. Вот дерьмо. — Спать хочется. Это прозвучало настолько жалобно и тихо, что у Тодороки впервые за долгие годы пробежался холодок по спине, и даже пламя не было способным согреть после этих ощущений. Угораздило же их сунуться в какую-то глухомань, куда, кажется, и Всемогущий в лучшие свои годы добрался бы с задержками, не то, что скорая. Медики на своих двоих точно не смогут пробраться по развалинам старого хранилища, в самом центре которого они и находились, а Кейго, лежащий на обломке стены, выглядел жертвенным агнцем. У него действительно слипались глаза. Энджи нервничал и злился, утопающий в своем бессилии. Герой номер один, как же. Новый символ мира, хранитель спокойствия и человек с самым большим количеством раскрытых преступлений, в метре от которого умирает юнец, для которого он был и остается кумиром. Самым бесполезным кумиром, не знающим, что делать. — Закроешь глаза — убью. — Ястреб не ответил. Он сомкнул веки и затих, застывший в позе эмбриона, и Тодороки словно окатило ледяной водой. Где-то вдали завопила сирена скорой, еще едва слышимая, и он не мог сдаться вот так. — Кейго? Эй, ты слышишь меня? Старатель едва-едва потряс его за плечо, игнорируя мелкую дрожь пальцев. Пламени не было, но хотелось спалить к чертям всю округу, а вместе с ней и тех сбежавших дряней, ранивших пернатого для отвлекающего маневра. Один из них не смог сбежать — его уже не расспросишь. Под ногами, стоило только приблизиться к лежащему и какому-то абсолютно беззащитному Ястребу, хрустнули кости. Ему повезло, что куском стены его расплющило раньше, чем до него успел добраться Старатель, иначе он потерял бы далеко не один палец. Ему не повезет, если по его милости умрет Кейго, потому что даже на том свете он его убьет. Еще разок. Даже если так нельзя. Но Кейго не умрет. Что за бред? Тодороки не смог сдержать облегченного вздоха, когда Ястреб среагировал на теплые пальцы, коснувшиеся ледяной шеи. Таками не выносит холод, даже босиком по полу ходить не может, а сейчас ему особенно холодно. Он потерял много крови и продолжает терять ее до сих пор, нож мелко пульсировал из-за близости к крупным артериям, краска отливала от лица. Кровь — алые кляксы на белом. Кейго приоткрывает глаза, и зрачок затопил всю золотую радужку, становясь двумя мутными пропастями: он не может сфокусировать взгляд. Старатель абсолютно не знает, что ему делать, и паника кроет медленно, с головой. — Энджи, мне холодно. Тодороки не матерился еще со школы, потому что это сленг для тех, кто не может выразить свои мысли в культурном ключе, но сейчас он не сдержался. Выругался и начал лихорадочно снимать перчатки, потому что без них тепло ощущалось куда лучше, не огнем же греть Ястреба. Мальчишка нужен ему живым, а не в виде продукции KFC, которую тот так любил. Он и без того был достаточно курицей, чтобы быть подтверждением правила «мы то, что мы едим». Таками прильнул к теплым ладоням, стараясь вжаться в них, спрятаться и согреться. Это убаюкивало. Успокаивало. — Только не смей закрывать глаза, хорошо? Скорая уже рядом. Слышишь сирену? — Тодороки забивал своим голосом все каналы вещания, не позволяя Кейго потонуть в тишине, за которой была сплошная тьма. Он был с ним тактильно, говорил, ощущался беспокойным жаром, монолитом, пустившим трещину. Хотелось обвинить Ястреба в том, что это все его вина, потому что следовало быть внимательнее и думать в первую очередь о себе, а не о напарнике, но это все потом. Визг машины скорой помощи усиливался, и, чем ближе приближались медики, тем больше начинал нервничать Энджи. Нервы — это не по-геройски, но… Зато по-человечески. — Всегда пиздец как боялся умирать. — Кейго опять злословил: это раздражало раньше, но не сейчас. Главное, что не отключался. Смотрел пустым взглядом куда-то вперед, дрожал мелко-мелко, не в силах сжаться в комок еще плотнее, но не отключался. — Сейчас — еще страшнее. Не ему одному. Энджи чуть было не вскинулся, заслышав крик медика, но вовремя спохватился, просто подняв голову; Таками прижимался к бедру, все еще живой и дрожащий. Кричали совсем не то, что он хотел услышать, однако то, что было ожидаемым. Они не могли пробраться через завал, нужно было выбираться самостоятельно, а там уже и носилки, и запах лекарств, и стерильность палат. И Ястреб — совсем живой, не умирающий от смеха, не бледный от потери крови. Такой, как обычно. Кейго дернулся, пытаясь приподняться на локте, но был остановлен чужой рукой. Кажется, он не слышал ничего из слов медика, оно и понятно. — Нам нужно добраться до медиков самим, им мешают обломки. Будет больно. Немного осталось. — Страх потери и бессилия развязывал ему язык, но это не давало пернатому потерять связь с миром, позволяя цепляться за голос, вытягивающий из кромешной темноты и многотонной усталости. Кажется, он исчерпал лимит разговорчивости на год вперед: здоровый Ястреб бы обрадовался такому, а этот даже едва ли запомнит. Старатель понимал, что в сознании он держится из последних сил. — Кажется, что я сдохну по дороге. Тодороки пошел с низких козырей, которые были против правил, но на войне за жизнь хороши были все средства: — Выживешь и оклемаешься — отсосу. У Ястреба трепещут перья. Лениво, слабо, но трепещут. Выживет он, куда денется. — Как жить-то захотелось…