Не сегодня

сраный эгоизм, чёрная дыра, дырка в животе, трахни меня так, чтоб я забыл себя где-нибудь, где не станут искать, где меня смоет дождём, когда я превращусь в грязь. может тогда я смогу, наконец-то, уснуть, а не думать, как ебаться с ним на грязном полу.

Антон по жизни вообще-то не дурак: школу закончил, хоть и из института выгнали, он простые истины понимает, например: не твоё, вот ты и бесишься. Ему знакомо это до чёртиков, до истеричного смешка, вырывающегося из пасти. Бесишься. Он квартиры крушить не умеет, на крышах цирк устраивать — тоже, и смсками у него получается невпопад. Шастун просто сворачивается на кровати огромным неэстетичным клубом и пытается выдрать нахер своё сердце. Не получается. Ему бы когти или бензопилу. Распилить. Выпотрошить. Сожрать. Потому что болит и кровоточит, только он не орёт об этом, как участники «Дома 2», лежит себе спокойно и представляет остров любви с голубым отливом. Закаты. Рассветы. Поцелуи под луной. Он и не задумывался раньше, что человек может быть таким пидором во всех смыслах этого слова. Вот может даже в зад не давать, а клеймо всё равно закрепится. Ты — пидор. Ты — пидор, Шастун. А Арсений нет. Арсений — человек семейный. Человек — картинка. Человек — идеал. И что бы Антон ни делал — нет, не дотягивает. Он не соревнуется с ним. Просто пытается соответствовать, чтобы иметь право быть рядом, своим дерьмом не замарать, чтобы тень не так не бросить. Но Антон не хороший. Не идеальный совсем. Ему пачку в день выкурить — раз плюнуть и в сортире клуба отсосать — как нехуй делать. Только не помогает это, душу лишь сильней на части рвёт. Он забыться пытается, игнорируя тупую Вселенную с её тычками в спину и насмешливым «куда пошёл?». Тут твоё место, тут ты сдохнешь, дорогой. Антон разве против? Ему сейчас хоть что — всё одно будет, только бы не чувствовать это: смыть себя в унитаз, удавиться мусорным пакетом, рыбьей костью подавиться — вариантов тьма, чё ж, блять, выбрать? Он устал. Он пиздецки устал. Просыпаться один, варить кофе на одну чашку, включать телек фоном, потому что тишина в квартире давит на мозги, приходить домой в темноту и пустоту. Шастун так больше не может. Заёбывает. Нервы и выдержку в бараний рог скручивает, ожидая, когда он сорвётся. Не срывается. Сильнее сжимает зубы и двигается вперёд. А много ли у него остаётся ресурсов на это «вперёд»? Хуй его знает. Загадывать сложно. Антон жарит себе яичницу, вспоминая прошедшую часть тура. Весело было — Арсений рядом, ребята, атмосфера и взрывающие зал в каждом городе поклонники. Кому-то может быть такое уже приелось, но не ему — ему хочется ещё, ему это помогает нормально дышать. Не задыхаться, а именно дышать, прикрепляя к роже расслабленную улыбочку. А будет ли у него это ещё? Поедет ли он снова? Он давно не расслабляется так, чтобы прямо каждая косточка и мышца это чувствовала. У него постоянно нервяк, контроль и чувство приближающейся еболы. Арсений — его ключ в мир пиздеца, человек, против которого ни одно стоп-слово не работает. Он пытался. Правда. — Неужели ты не пробуешь? — Я долбоёб что ли по-твоему? Попов с ним разговаривает. Просто разговаривает, как человек с человеком, как друг с другом, как Арсений с Антоном, а у Шастуна в груди какая-то хуйня переворачивается и в пятки ебоньк. Он дышать не может. Жрать не может. Спать не может. Ему Арса подавай. С неограниченным доступом ко всем его облизанным прелестям. Антону в радость хотя бы просто с ним вместе сидеть, чувствуя, как по вискам текут капельки пота — его лихорадит, как при горячке, только вот антибиотики в данном случае тупая и бессмысленная хуйня. Толку-то от них? Может быть кому-то другому они и помогут. Может быть у кого-то другого будет хоть крохотный шанс спастись. Арсений его водой всю дорогу из одного города в другой отпаивает, пока автобус трясёт на ямах, у Шастуна вода течёт изо рта по подбородку. Ему хочется шутить о сперме, только вот он действительно не против такого. Попов пытается его отвлекать, пока Шастун отъезжает сознанием в другую реальность. Арс показывает ему забавные фото и видео на планшете из своего недавнего путешествия в Мексику. Антон устало улыбается ебанутым сэлфи с двумя подбородками, а потом на секунду-две-три видит другое фото: счастливое семейство Поповых в полном составе. Но экран гаснет так быстро, что никто не успевает и слова сказать. Боится поди, что Шастун от переизбытка чувств сдохнет. Не, не сегодня. Но его скручивает так, что он готов на свои же колени выхаркать-выблевать лёгкие. Почему они вообще так называются, если с ними нихуя не легко? Из него вылетает лепестков столько, что хватит на огромный букет для какой-нибудь инстатёлки, Антон не жадный, он с ней поделится. Ему кашлять больно, дышать тоже, шипы ранят стенки горла и язык, заставляя плеваться кровью. Он успевает заметить ужас в глазах Попова и от этого почему-то смешно. Да, Сенечка, всё именно так. Подыхает он — вот что. На сцену выходить сложно, у него температура, голоса нет и огромное желание сдохнуть. Каждое движение головой — пытка, каждая улыбка, шутка или фраза. Парни тащат, парни спасают, загораживая его от людей и лампочек, от которых жутко слезятся глаза. Но он не хочет домой, он не хочет подыхать там в одиночестве, как ничейная собака. Ему говорить тяжело. Но это лучше, чем молчать и думать. А тут не надо: пизди себе и пизди. Только самому себе не получится. Он ему снится. Арсений ему снится. Антон не знает, что это: бред от лихорадки или очередная его больная хотелка, но Шастуну практически нравится. У него с фантазией всё хорошо, так что он практически чувствует: фантомные прикосновения к бёдрам, пальцы, сжимающие до синяков и колено, которым раздвигают его ноги. Блять, да он на ебучий шпагат сесть готов, только бы это не заканчивалось. И дыхание на шее, за ушком, у висков, когда Арсений влажным воздухом и сухими прикосновениями ласкает его кожу. Антона, как блохастую шавку на морозе, трясёт и из стороны в сторону мотает так, что Попову приходится его обнять и удерживать, сдавливая кисти рук. — Тише ты. Тише. Вот он я. Здесь. Ты мне веришь, Антошка? Арсений его в губы не целует, хуйню эту, поди, подхватить боится, ему его шея нравится — кусает, зализывает, метит. Метит, как будто имеет на это право. А Антон плывет и скулит, как шлюха, обхватывая его ногами. Чтобы не удрал. Чтобы здесь был. Чтобы вылечил. Собой. Ему спину ковёр дерёт, а жопу Арсений. И это не больно. Приятно даже. Он ведь так этого хотел. Хочет. И руки на бёдрах, и губы на коже, и дыхание в шею — почти в унисон. Ему бы глубже, больнее, ближе. Только сильнее уже некуда, между ними ни сантиметра, а Попов всё равно далеко. Очень, блять, далеко. Одним дождливым вечером Арсений ему звонит. Антон не дурак, Антон надеждами себя не тешит. — Оперируйся, Антош. Пусть эту хуйню из тебя вытащат. А как оперироваться? Без любви внутри все краски померкнут. Ебаные побочки. А он же художник и что-то там когда-то раскрасил. Шастун историю знает: художников при жизни не ценят. Но всё-таки ещё не сегодня. Не сегодня.