И выиграет тот, кто в сердце попадёт

Дамская рука тянется к патефону, её мягкие пальцы, такие холодные и белые, будто вылеплены из снега. Кисть касается потёртой старой ручки с мудрёным рисунком и заводит пружину. Осталось совсем немного времени, но ведь ещё так сладко пахнет акация… Изящные пальцы передвигают иглу звукоснимателя на пластинку. Нежные руки гладят старое дерево, и дерево теплеет под кожей. Так спокойной, но откуда же этот страшный звук, откуда воют сирены? Воспроизводимый звук через трубу попадает в усиливающий раструб. Время уже истекло, остается только наслаждаться звучанием уходящей эпохи. Музыка заполняет зал и за ней почти не слышно воя турбин стальных птиц, что кружат в больше не мирном небе.

***

Mi ricordo quando noi Eravamo due bambini… Он зажимал в руке истерзанный клочок газетной бумаги, густо пропитанный чернилами. Это его самое дорогое сокровище. Мелкие и кривые буквы ложились между печатным шрифтом. Они были совсем смазанные, но он и без того, помнил всё наизусть. Этот клочок стал его первым, полученным на фронте письмом. Послание писалось в жуткой спешке, но от чистого сердца. А что до газеты, у них никогда не было денег, и им это было не важно. Пусть кто-нибудь другой пишет по гербовой бумаге. Он ужасно устал, руки и ноги давно занемели от собачьего холода. Так много крови… Вокруг. В его груди жжёт свинец, ногу пережало сломанной балкой, у него весь затылок в крови и шумит в ушах. Ему больно, впрочем, как и всегда. Ужаса от возможной жестокой смерти уже не осталось, её сменила ледяная апатия. Все его мышцы напряжены, слух усилен настолько, что можно услышать падение снежинок за остатками стен. Неудачная операция, она держалась на максималистской идеи найти что-то в Аззино. Будто, убегая, немцы не уничтожили всё, до последнего листа. Его спасли из плена, но зря.Теперь он совсем не человек. Теперь в у него в груди свинец, а сердце всё ещё бьётся. Теперь его ногу не сломала огромная балка. Он полностью закрыт упавшей стеной от команды, но он уверен, что теперь сможет дождаться помощи в любой мороз. Откуда-то разносятся крики, вражеская тарабарщина. Топот ног, автоматные очереди. Солдат хватает свою винтовку, что валялась рядом, не сдвигаясь из-под обломков стены, палит в сторону звуков. Обрушивает смертоносный дождь, пока магазин может это позволить. Враги не ожидали нарваться на живого, они словили почти все пули. Но когда винтовка предательски щёлкнула и замолчала, один из раненых немцев кинулся на Солдата, а тот, изворачиваясь, достаёт нож, и ломая всё-таки ногу, вылазит из-под обломков. Кровавый выдался бой. А ведь это только сорок третий. У него ещё обе руки из плоти, а война в самом Зените. — А ведь это нечестно… — Откуда-то из пустоты раздался до боли знакомый голос. Печальный и тихий, как осенний ветер. — Ты ведь это помнишь, да? Тогда меня и команду заперло в катакомбах базы ГИДРЫ, а ты остался наверху. Ты несколько дней держал оборону. Чёрт возьми, ты спас наши задницы тогда. А потом они всё взорвали, но ты выжил. Боже, Баки, когда был взрыв, а ты там… И я тогда первый раз столько молился. — Мужчина продолжал. Его голос стал ещё трагичнее, но странным образом успокаивал. Почему-то Солдат знал, что голос не лжёт. А ещё он знал, когда голос второй раз молился больше всего в жизни. Это будет совсем скоро, через месяц где-то. Это будут горы, снежные и беспощадные. Поезд и бойня. Тогда Солдат последний раз взглянет в родные голубые глаза того, чей это голос. E puntavamo le pistole Dai cavalli a dondolo. — Бак, это не честно. Какой у тебя там сейчас год? Сорок третий? Это же уже давно было. Баки, помнишь, мы же тогда победили. Тогда к нам пришла поддержка и мы всех там упокоили… Ты столько раз, вспоминая, проживал эти сражения, но каждый раз забывал, что мы выиграли! Голос стал громче и твёрже. В нём появилась торжественность и избитая радость. Вокруг больше не было каких-то развалин, вокруг был город. Голос собрался и преобразовался в человека. Высокий, статный блондин в офицерской форме и с погонами. У него были совершенно неземные голубые глаза и лёгкая улыбка на пухлых губах. Поймав изумлённый взгляд Солдата, мужчина сделал пару шагов к нему и улыбнулся тепло и обезоруживающе. Солдат заметил, что они стоял на центральной улице Парижа. Везде пахло порохом, а многие дома зияли пустыми глазницами своих разбитых окон. Но несмотря на это, на площади висели флаги и флажки, везде было много цветов, а люди, радостные и опрятные, гуляли по тротуарам. Траур был оставлен на время, сейчас все радовались. Человек в форме подошел ближе и заглянул в глаза. Его лицо приобрело удивительное выражение нежности и счастья. Солдат был уверен, что всей душой желает увидеть его ещё хоть раз. — Бак, мы победили… Война. Мы победили! — Что… — Собственный голос напоминал скорее карканье, глухо и грубо. Безумная смена картинки, ему не снятся сны, но это нельзя назвать реальностью. — Ни я, ни ты, мы так и не услышали этого. Мы сами так и не успели сказать этих слов. Будто мы всё ещё воюем, Бак. Но я клянусь, мы победили! Bang bang Io sparo a te Человек улыбался и хотел продолжить, но вдруг замолчал и устремил задумчивый взгляд куда-то в небо. Зимний не хотел больше ничего слышать, он мечтал сделать ещё один шаг и больше никогда отсюда не уйти. Он резко вытягивает руку, в надежде дотронуться до офицера, но тот отступил. Тогда Солдат бросается в сторону мужчины, желая ухватиться, но что-то мешает. -Эй, Бак, ты же хотел подарить их Джесси. Она правда милая девушка, может сможет тебя приучить к семейной жизни… — офицер хлопает Зимнего по плечу. Мужчина по-доброму смеётся, а Солдат ощущает у себя в руках огромный букет сирени. Зимний готов завыть от отчаяния, ему плевать на сирень, он хочет видеть глаза цвета майского неба. Bang bang E vincerà Bang bang Chi al cuore colpirà

***

Son passati gli anni e poi Noi ci siamo innamorati… И вот опять вокруг что-то изменилось. Уже кажется осень, а он в парке. Этот парк вроде в Бруклине. Кто-то, когда-то назвал Бруклин его Родиной, но это вздор, у Солдата не бывает Родины. А если она и есть, то где-нибудь в подвалах заброшенных Сибирских баз, где он по много лет мог торчать абсолютно один, окованный коконом цепей. Листья красиво падали с деревьев, а люди были все серые и какие-то голодные. Значит, вероятно, тридцатые. Тогда все страдали от экономической депрессии. Люди бесконечно нервные и уставшие, постоянно жаловались на жизни, а Солдат тогда был безоговорочно счастлив. Тогда он был не один. Вокруг витали военные настроения, а он встречал с художественного училища, мальчишку с голубыми глазами. У них была комната, которую они снимали в старом доме. Там ведь было страшно холодно, поэтому спали вместе, под отсыревшим одеялом. Солдат тогда вроде скакал с одной гражданской подработки, но другую. У него не было ни гроша за спиной, ни семьи, но у него был друг всей жизни. В то время им часто нужны были лекарства, друг болел астмой, а всё в этом городе переполнено сыростью и плесенью. Солдат тогда всё время лечил его, он находил такие лекарства, которые считались невозможны для бедных Ирландских районов. Но несмотря на все, они были мечтателями, совсем молодые, они верили, что весь мир принадлежит им. Correvamo per i prati, Tu scherzavi insieme a me. Но почему тогда Солдат сидит на лавочке в парке, а рядом милая блондинка. Почему глаза девушки так похожи на глаза того мальчика. Почему у неё рядом стоит чехол со скрипкой, а она стыдливо мнёт руками подол юбки и улыбается кротко. Зачем они так похожи… Солдат боялся долго смотреть на такую вопиющую невинность, ему казалось, что он может всех осквернять даже взглядом. Bang bang, Per ridere Bang ban, Sparavi a me, Эти воспоминания, они не могли быть его. Солдат вообще не имеет права на память. Ему больно видеть обрывки украденной у какого-то парня жизни, хочется сжечь их как старую киноленты. Но когда он случайно смотрит на девушку, понимаете, что точно видел ещё кого-то похожего. Тогда девушка поворачивается, смотрит ему в глаза и серьезно говорит: «Memento mori». В мозгу ярко всплывает образ безупречной и ужасно красивой дамы. Её волосы цвета огня, её взгляд может расстрелять сердце. Она смотрит на Солдата строго и вытягивает вперёд, переплетая и вытягивая по два пальца. Она что-то говорит, а потом имитирует "выстрел". Она улыбнулась, а Солдат понял, что она попала. Попал когда-то и тот мальчик с золотыми волосами, попал и пулю эту, из своего сердца Солдат никогда не решится достать. Bang bang, E vincerà Bang bang, Chi al cuore colpirà.

***

Certo non scherzavi tu, Quando mi sparavi al cuor, Милая девушка со скамейки медленно поднялась и отвернулась. Она выпрямилась и ударила кулаком в грудь, вскинув руку, отдавая честь. Тогда старый Бруклин исказился и через секунду его окружали кирпичные стены, кровь и затхлость ударили в нос. Всё завертелось и сознание подёрнулось дымкой, боль пронзительный череп, принося забытье. Он чувствовал телом железный холод и запах жжёной плоти, кровь била в ушах набатом. Когда Зимний открыл глаза, узрел неприятный белый свет, который больше режет, чем освещает. Скрежет, гул, крик и собачий лай, он знал эту симфонию, симфонию прямиком из Ада. Ему становится по-настоящему страшно, страшно и как-то привычно. Так, как и должно быть. Его конечности скованы холодным металлом, рот закрывает тяжёлый намордник, а мозг плывёт от наркоты. Ему опять смертельно холодно. Вот оно… — Возвращение на Родину! — Чей-то голос с жутким акцентом ударил по ушам. Голос был истерично счастливый, он проливался в сознании кислотой. Nel mirar non sbagliavi, Prova a negare se tu puoi Когда Солдат попытался разглядеть источник звука, увидел молодого ещё парня. Тот был в белом халате, с безумной улыбкой и отпечатком собственного превосходства на морде. Он стоял достаточно далеко, а в руках снимал красную книгу, книгу, которая стала для ГИДРЫ почти что Библией. — Один — тянет голос с акцентом, и Зимний правда начинает чувствовать себя абсолютно одиноким. Будто все вокруг вымерли, а мир сжался с точку. Он был один и никогда этого не изменит, так правило, проще, безопаснее для всех. -Товарный вагон — кричит безумец с Красной книгой, а Солдат заходится странным зверинец криком. Он будто заново переживает свою жестокую смерть. Всё тело бьёт судорога, изо рта течёт кровь. В порыве ярости, он вскидывается и ломает оковы. Один точный удар и человек с книгой мёртв, а стены залиты алым. Солдат чувствует триумф, жажду праведной мести. Но он замечает на стене главное бронебойное стекло, а за ним, кучку уродов с чёрных фуражках. Они улыбаются и что-то одобрительно бубнят, они довольны результатом. Эти звери и в правда знают, как закалялась сталь. Человек, который лежит на полу без головы, он просто юный фанатик. Звери бросили его на растерзание своему проекту, предварительно промыв мозги. Ora non mi ami più, Ed ho sentito un colpo al cuore, Теперь в его башке выла ненависть, буду все те годы, которые он страдал, упали на его плечи за мгновение. Он готов был продать душу лишь за возможность слышать нежные речи того голубоглазого офицера, вместо шёпота собственной ярости. Но видимо его душа слишком испорчена для продажи, это они испортили её. А потом и вовсе отняли. Quando mi hai detto, Che non vuoi stare più con me Солдат позволил себе совершить желаемое. Его сознание отключилось, а когда он пришёл в себя, помещение было почти разрушено. Стекло, металлический стул, какие-то медицинские инструменты, всё теперь было сломано, разбито и разрушено. Люди в форме лежали на полу уродливой сочащейся кучей. Всё пространство быстро заполняли яростный огонь. Пламя жадно поглощало кислород. Пламя может подарить искупление, им можно очистить жизнь Солдата от всех грехов. Вот портрет его ярости и цена свободы. Но откуда-то послышался шум и крики. Кто-то начал стрелять и солдат упал на колени. Его поволили на землю и он всем телом ощутил бешеный разряд тока. Электричество выворачивало его наизнанку, указывает болью. И вот он больше не хочет услышать голос, он хочет просто мгновенной смерти Bang bang, E resto qui, Bang bang, A piangere, Bang bang, hai vinto tu, Bang bang, Il cuore non l'ho più.

***

<i>Quando vedo intorno a me, Che i bambini giocano</i> Зимний будто вынырнул из кромешной темноты. Распахнув глаза, ощутил холодные слёзы на щеках. Странно, он вроде никогда так не умел, у оружия нет слёз. Кровь пульсировала где-то в горле, а все мысли ткнули в потоке ужаса. Солдат стиснул кулаки и зажал до крови зубами кожу на живой ладони, чтобы сдержать вой. Больше не было ненависти, ярости, теперь у него в груди больше нет сердца. Давно уже у него пепел вместо души. Зимний смотрит по сторонам и понимает, что нет больше никакой базы и нет военный в огне. Наконец-то поток чужой жизни оставил его. Сейчас Солдата окружает серая квартира, погружённая в сумрак. Здесь пыльно и ужасно тихо. Сам он сидит на старом и грязном матрасе, пружины которого впиваются в ноги. У него ужасно болит голова и он всё ещё в каком-то трансе. E poi fingon di sparare, Come mi si stringe il cuor! Солдат медленно поднимается и двигается в другую комнату, пытаясь понять, как здесь оказался. Эта заброшенная квартира, тут холодно и явно нет воды. На полу валяются коробки с оружием и какие-то вещи. Шторы плотно задвинуты, а света нет. Солдат, шатаясь и цепляясь за все углы, заходит в кухню. Странное это место, тут просто ужасно одиноко. Зимний видит на столе целую россыпь смазанных фото. На них какие-то люди и наверное он из них когда-то знал. Одно фото испорчено огнём, на нем Солдат видит того самого офицера, но он держит за руку красивую породистую шатенку. Bang bang, Rivedo te От этого, в груди начинает ныть. Солдат отчего-то не может долго смотреть на фото, его внутренности будни сжимаются. Он чувствует себя преданным и одиноким. Ему опять холодно, ведь больше нет сердца. Он больше никому не нужен, он сам всё разрушил. Зимний бросает взгляд на пол и тут же падает, хватаясь за голову. На полу лежит знакомый щит. Солдат видел его много раз, но сейчас щит красный. На нём уродливый силуэт черепа и щупалец, и яркие полосы крови. Bang bang, Che spari a me Солдат начинает рыдать. Нет, его не предали, его убили. Он сам убил. Эти ужасные монстры, которые ковали его много лет, они добрались и до голубых, как майское небо, глаз. И он заставил эти глаза закрыться навсегда. Солдату казалось, что его поразит небесной какой в это же мгновение, но ничего не произошло. Он перестал понимать, что происходит вокруг, просто протянул руку с одной из коробок и достал ствол. Перезарядив его, Зимний повторял мольбы о прощении. Он сам убил друга своей жизни. Солдат медленно прислонил дуло к виски и в последний момент просто представил ту тёплую улыбку. Bang bang, Quel suono sai Bang bang, Non lo scorderò mai.

***

— Тони, мать твою, что мне с этим делать?! Это не может продолжаться. — Стив нервно мерил шагами помещение и говорил злым шёпотом. — Кэп, я всё понимаю, но я сейчас в Гонконге. Тут много работы, знаешь, ну, мирные договоры, спасение сирых и убогих. Друг, я не могу болтать с тобой каждые пять минут. — Тони, прекрати! Он уже второй час раскачивется на месте и кричит что-то по-французски. Те лекарства, которые кололи ему твои медики не сильно помогают. Старк, до этого он говорил на арабском, цитируя кого-то. Я почти не знаю арабского, но даже с моим, фронтовых уровнем, мороз пробегал по коже от тех речей. Даже мне хотелось убежать. — Кэп сменил интонацию на более страдальческую и продолжал взывать к старковой совести. — Роджерс, я же говорил, Всё нормально с твоим ледяным дружком. Мы же все такие гуманные и решили, что ему нужна память. Его долго не обнуляли ни воспоминания возвращается. — Даже на расстоянии можно было почувствовать раздражение, исходящие от Тони. — Он обвинил меня в связи с ГИДРОЙ! — Ну, его мозги поджаривали много лет. Сейчас там убойная смесь из реальности и заложенных программа. Наш Терминатор может иметь и ложные воспоминания. Кэп, оставь всё как есть, но если Фантомаз будет бушевать, сообщи Джарвис. Тогда вас посетят рыцари неотложки. Кэп ничего не ответил, но они оба поняли, что разговор окончен. Он бросил трубку и убрал телефон. Вот уже несколько дней Стив торчит в старковой башне, потому, что тот решил бросить вызов чужим изобретениям. Старк придумал новый способ вернуть личность Баки. Стиву этот не сильно нравился. Джеймс конечно что-то вспоминает, но от целой горы не особенно законных таблеток, он часто ловит жуткие трипы. Сейчас Баки сидел на просторной кровати в светлой и чистой комнате и в очередной раз пытался расцарапать себе лицо. Когда Стив это заметил, он в секунду оказался рядом, сел на ту же кровать и начал отводить руки другой от уже кровоточащей кожи. Это не первый раз, пару часов назад Солдат пытался сломать себе живую руку, а до этого — вырвать глаз. Всё это он делает с абсолютно пустым и пугающе взглядом. Его кожа приобрела серый оттенок, а волосы сбились в колтун. Он сорвал голос от страшных речей на чужих языках. Стив аккуратно коснулся Баки, его тело было просто ледяным. Тогда он накинул на плечи друга одеяло и крепко обнял. Кэп прислонился к Солдату всем торсом и начал шептать на ухо что-то успокаивающее. Его монотонный и мягкий голос мог заглушить крики на французском. Дрожь, которая мучила Баки, постоянно проходила и замолчал. Потом и вовсе опустил голову, пряча лицо за длинными патлами. Стив не смог бы сейчас отпустить друга, он был готов провести так ещё много часов, лишь бы Баки больше не кричал. Солдат как-то странно вздрогнул и медленно прохрипел «Il cuore non l'ho più. «. — Не говори так, Баки. Ты последний человек, о котором можно это сказать. — Кэп прислонил широкую горячую ладонь к груди друга, прямиком туда, где должно биться сердце. Какое-то время просто наслаждался ощущением. — Чувствуешь, Баки, оно же бьётся… — он сказал это тихо и искренне, обжигая ухо Солдата дыханием. — Правда? — голос у Баки был совсем сорванный и слабый. Это была его первая осмысления реплика за долгое время. — Клянусь.