Душа снаружи

В отеле Шу сложил с себя все полномочия, завалившись на койку и отвернувшись лицом к стене. Я предлагал ему и эластичный бинт, и пакет мороженых грибов − минимизировать неизбежные синяки, но он лишь отмахивался и бурчал что-то нечленораздельное. Возможно, он из тех, кого в таком состоянии лучше не трогать. Тогда они полежат и сами оживут. Но я смутно чувствовал какой-то напряг между нами. Непонятный и оттого особенно раздражающий. В комнате мы остались одни, очевидно, остальные разъехались, решив не дожидаться сноса. И мне бы сесть и поразмыслить, что нам теперь делать и куда податься, но я не мог. Давно у меня не было того, кого я бы мог назвать другом. И потому мне было совершенно не по себе, ведь раздражение, витавшее в воздухе, было почти осязаемым. — Сильно тебе досталось? Может, это, врача… Шу раздраженно усмехнулся. И ничего не ответил. «Врача!» — Я будто слышал его невысказанные мысли. — «Ну конечно, у нас же полно денег! Или сил, чтобы дотащиться до бесплатной клиники. И нас вот прямо ни разу не сочтут подозрительными». Ему так хреново? Или же он расстроен, что нас вышвыривают на улицу? Что я был так бесполезен в потасовке? Может, он винит меня в этой драке? Что же, он в чем-то прав. Я точно притягиваю неприятности по жизни. В опустевшей комнате было очень неуютно. Из коридора тоже сквозило отчаянием и обреченностью. Но эта обреченность не отталкивала меня, а точно манила к себе. Что же… Я последовал на зов. Безысходность не собирала свои вещи в большую коробку, понурив голову, не плакала, словом, не делала ничего такого, что полагается делать людям, потерявшим работу. Она просто сидела, уставившись в монитор. Руки неподвижно лежали на столе, одна безотчетно сжимала компьютерную мышь. — Ты еще здесь. — Не вопрос, но констатация факта. — Мне больше некуда идти. Она безразлично пожала плечами. — Может быть… Ты знаешь какой-то другой хостел? Может, у тебя есть знакомые? Она медленно-медленно помотала головой. Движение было едва уловимым, будто она не желала тратить на меня слишком много усилий. — А как же сочувствие и готовность помочь? Это же главные качества сотрудника сферы гостеприимства? Слова из анкеты о приеме на работу в одном затрапезном отеле, в который меня, конечно же, не взяли. Она раздраженно дернула плечом, будто отгоняя муху. — Вот там и спроси. В сфере гостеприимства… Уверена, бродяге вроде тебя там очень обрадуются. — Я не бродяга. Я — мальчик из очень хорошей семьи. Чертовски богатой… Родня отреклась от меня, но настанет день, когда я верну все, что мне причитается! И тогда я буду очень щедр к тем, кто был добр ко мне в годы невзгод и скитаний… Она даже не улыбнулась. — Вот тогда и приходи. Уже с наследством. И я завелся. Такое происходило каждый раз, когда кто-то проявлял ко мне равнодушие. Я его не выношу. Гораздо лучше, когда на тебя орут. Когда ты раздражаешь кого-то, даже бесишь. Конечно, самое приятное, когда народ все-таки расположен и открыт. Но лучше негатив, чем спокойные, ничего не выражающие лица! Чем это едва заметное пожимание плечами! Это все довольно нездорово. Мозгами-то я прекрасно понимал, в каких случаях лучше не привлекать к себе внимание. Я старался, правда, старался сливаться с толпой. Выбирал одежду блеклых невзрачных тонов, натягивал капюшон или шапку на глаза. Но рано или поздно мой язык принимался болтать. Нести атомную чушь. Или взять вот музыку. Если уж я начну петь, то, будьте уверены, разойдусь, да как пойду голосить! Аплодируйте, ну, или вызывайте полицию, это уж как вам угодно. И пусть голос разума взывает ко мне, я прислушаюсь, чтобы уже в следующую секунду вскочить и завопить: «Безумный злобный мир, вот он я! И что ты мне еще сделаешь, а?!» Безысходность была крепким орешком. Спокойно выдержала мой долгий взгляд. Вновь уткнулась в компьютер. — Что, смотришь вакансии? Если ты поешь, то можешь присоединиться к нам с Шу. Можешь и не петь, в принципе… Можешь просто отплясывать с бубном, задорненько так. А ты поможешь нам найти жилье. Люди должны помогать друг другу! Она не реагировала, даже не послала меня куда подальше. Но я был не намерен сдаваться. К тому же… Недаром я почуял то отчаяние, что заставило меня выйти из комнаты. Как правило, именно его прячут под столь надежной броней из мнимой апатии. Уж я-то знаю. Я всмотрелся в экран за ее плечом. Для этого мне пришлось обойти стойку, внаглую вторгнуться на запретную территорию. В приличных отелях у администраторов есть под рукой электрошокер как раз для таких, как я. Но у нее был свой способ обороны. Абсолютная индифферентность. От такой любой похотливый неадекват бы сбежал. Пошел бы искать более отзывчивую жертву. Но то не я. Я — другой неадекват. На экране были всего лишь старые городские фотографии. Наверное, пятидесятилетней давности − краски приглушенные, точно выгоревшие на солнце. Присмотревшись, я узнал и театр, и посольство. А вот аккуратное, только что отштукатуренное здание между ними не сразу. Впрочем, даже в те времена нельзя было сказать, что оно радовало глаз. Среди всей этой старинной классической архитектуры это белое пятно смотрелось совсем не в кассу. Но, очевидно, моя несговорчивая знакомая так не считала. — Оу, — протянул я, пытаясь поддержать разговор. — И они сносят такую красоту! Историческое наследие! Куда катится мир… Она вновь подняла на меня глаза. В них вполне отчетливо читалось «какой же ты идиот». — Кстати, а что здесь было раньше? — Морг. Я хихикнул, но увидел, что она вовсе не шутила. До чего удивительный город! Так и вижу, как заезжие дипломаты и актрисы из окон своих номеров и гримерок наблюдают за поступлением свежих жмуров. — Извини, конечно, но что тебя связывает с этим, гм, памятником архитектуры? Она подперла кулаком щеку, устремила взгляд в пространство. — Потом здесь был клуб. — Здесь она надолго замолчала, будто считая объяснение достаточным. Молчал и я, выдерживая паузу. Мне казалось, что я нащупал нерв и вот-вот подберусь к самой сути. — Клуб, — повторила Безысходность. — Самый затраханный и грязный клуб в мире, но он сплотил этот город. У нас была такая тусовка… Я сразу заметил то, что раньше скрывалось под маской флегматичной сони и неброской одеждой. Яркий завиток татуировки, выглядывающий из-под рукава. Полосу кожи, будто перечеркивающую бровь, заживший прокол на ней же. Да и вся ее закрытость, отчужденность и подчеркнутая прямолинейность, это же все было очевидно. Среди девушек рока было много подобных ей. Вот только она была какой-то… Поблекшей, что ли. Старательно спрятавшей глубоко-глубоко свой огонь, разжигаемый музыкой. Явно не по желанию избавившейся от «опознавательных знаков» вроде той же серьги в брови. — Здесь наверху и раньше был отель. Для студентов, для групп, из приезжих. Понятно, по ночам начинался траходром. Вот и взялись за нас… Прикрыли клубешник, всех разогнали. Мы, конечно, протестовали. Тут же был наш дом! Перестарались, да, не без этого… Когда Ржавый швырнул в долбаного губернатора бахлаху недопитую, тут та-акое началось… Она ненадолго умолкла, будто раздумывая, стоит ли ей продолжать. Или словно споткнувшись на неудобных воспоминаниях. А потом все же продолжила, но с другого конца. Ее история звучала так, будто это было вчера, а не семь лет назад. Я не перебивал. До Вирр тоже долетали новости о том, как власти ополчились на молодежные субкультуры. И как же я хотел в это время быть с ними, с братьями и сестрами по музыке, горланить песни о свободе, вместе удирать от копов, устраивать подпольные концерты. Но лет мне тогда было совсем немного, и вся битва поколений сужалась до противостояния с отцом. — В потасовке... В общем, копы убили нескольких наших. «Случайно», − как они говорили. Якобы их спровоцировали. Было какое-то там расследование, но никого это всерьез не волновало. Нам всем заткнули рты. А здесь открыли компьютерный клуб. За молодежь взялись. На работу, даже самую паршивую, не брали, если патлы у тебя крашенные или там прокол в ухе лишний… Из универа грозились выгнать... Жесть, короче. Ну, а потом выкупил клуб один хрыч за копейки, устроил ночлежку. Ну, а я что… Вот, работать приперлась. Только завтра все здесь сравняют с землей. Эй, ты чего? — Пошли! — я потянул ее за руку. — Отпразднуем последний день этого гнезда разврата. В холле с телевизором мы воздали должное всем достойным ушедшим и здравствующим рок-звездам, сидя у торжественно накрытого табурета. Она тоже неплохо пела, приятным голоском с хрипотцой. Я несколько раз сбегал в комнату то за гитарой, то за бутылкой, каждый раз надеясь, что Шу расшевелится и присоединится к нам. Но он настолько старательно изображал спящего, что я разозлился. Хлопнул дверью, чуть ли не снеся ее с петель. Старался шуметь как можно громче. Я напился и уже не смог бы нормально поговорить с ним. Я вообще не мастак во всех этих разговорах и выяснениях отношений. Зато я хорошо эти самые отношения рушу. Мне и хотелось поругаться с ним или хоть с кем-нибудь. Вернувшись в холл, я чуть ли не с разбегу впился Улле − так на самом деле звали Безысходность, в губы. Она толкнула меня в грудь так, что я отлетел на диван, а в полете сшиб табуретку с остатками пиршества. Возмущенно поинтересовалась, правда ли я думаю, что именно так стоит утешать девушку, которая тебе, можно сказать, всю душу раскрыла. Спросила она это, разумеется, не так, а в совершенно непечатных выражениях. Она прямо похорошела и расцвела. Никому не идет быть замороженным, уж я-то знаю. На ее гневную тираду я ответил уверенным «ага». Ждал, что она запустит мне в голову сапогом, но она только удивленно мигнула и как-то резко успокоилась. Потом мы танцевали какую-то отбитую джигу на диване. Вот так, запросто, без всякого перехода. Шу так и не объявился. Но мы все равно ушли в комнату для персонала. Это было единственное помещение с нормальной кроватью, а не нарами. — Твою мать, − проворчала она. — Ты похож на мою младшую сестру. — А ты, выходит, та еще извращенка. — Заметил я. Мы лежали в стенах бывшего морга и бывшего дома для уставших патлатых детей, живущих музыкой, в последнем приюте автостоперов и залетных студентов без гроша в кармане. Я видел тени в стенах, они сновали туда-сюда, нашептывая свои истории. Может, это были алкоголь и предсонные глюки, а может, и нет. Я часто видел разное. Вероятно, это была шизофрения, первые ее тревожные сигналы. Вишенка на тортике остальных моих проблем. Возможно, когда-нибудь я встану на ту же дорожку, что и многочисленные Эстервия, и окончу свои дни в заведении с мягкими стенками. Но сейчас это меня не волновало. Как не волновало и то, что вскоре я вновь окажусь на улице без гроша в кармане. И то, что ребра мои, видно, опомнившись от шока, вновь начали побаливать. Бегство от реальности. Растворение. Паршиво использовать для этого других людей, но я делаю это вновь и вновь. Самое странное, что я и впрямь люблю их − всех до единого, и девочек, и мальчиков, люблю в тот момент, когда они открываются мне, когда являют свое истинное лицо. Мне кажется, что они прекрасны, каждый по-своему. И я надеюсь каждый раз, что утром что-то неведомое, раздражающее не погонит меня прочь. Но вот наступает рассвет, и я вновь встаю на крыло. Нет, я не испытываю отвращения к тем, с кем провел ночь. Просто… Я знаю, что не могу остаться. Не могу позволить кому-то узнать себя лучше. С первыми лучами солнца я должен раствориться, точно нечистая сила. Я надеялся, что исключением будет Шу. Потому что ни я, ни он не стремились затащить друг друга в койку. Но не вышло. Я надеялся даже на эту обманчиво суровую девушку с внезапно теплыми руками, в которой мне удалось разбудить ее прошлую версию, задорную и отвязную. Но я знаю, что это будет не так. С утра наш шаткий приют сметут с лица земли, а мы разойдемся в разные стороны. Но пока мне было хорошо и спокойно. Пусть я и знал, что это совсем ненадолго. «Я не останусь, прости», — так пелось в одной старой песне. «Я не останусь, прости, Пусть только дождь меня проводит. Так лучше будет, не грусти, Я из тех, кто беду за собою уводит».