полынь

Смятение станет моей эпитафией, Пока я ползу по потрескавшейся и разбитой тропе. Если у нас все получится, Мы все сможем сидеть сложа руки и смеяться, Но я боюсь, что завтра я буду плакать. Да, я боюсь, что завтра я буду плакать. King Crimson — Epitaph

      В храме девушка оказалась ровно десять лет назад, когда стальная клетка самоиронии и судьбоносных обстоятельств наконец-то закрылась, растеряв все свои замки.       Июльский зной действовал на нервы, заставляя истерично искать теневые зоны на каждой улице. Именно тогда мама Акихико не вернулась домой. Именно тогда, в шесть лет, она осталась совсем одна. Обежав все окрестности, маленькая девочка нашла лишь отголоски незнакомых следов, протоптавших землистую местность, и скупое покачивание головы со стороны пожилой соседки. На следующий день в дом зашел единственный в округе полицейский, времяпрепровождение которого обычно сводилось к составлению отчетов и питью горячительных напитков. Густой перегар оповестил девочку о том, что ее матери больше нет. Опухшие от слез глаза, нуждающиеся в поддержке, смогли вымолвить лишь вопрос: «Кто?», на который офицер дал неоднозначный ответ, мол, выпивший коллега немного переборщил. Да, переборщил. Оборвавшаяся нить в груди неприятно резанула по внутренностям, задевая нервные окончания.       Акихико понимала, что больше у нее никого нет.       Девушка не помнит, как сбежала от преувеличенно «сочувствующих» людей, хотевших отвезти ее в один из детских домов в столице, — к другим «таким же» детям. Она не помнит, какая мысль стукнула ей в голову, заставив начать взбираться на крутую гору, вершину которой постоянно покрывал густой туман. Акихико не помнит, как, упавши от усталости и голода у ворот старинного буддийского храма, она уговорила смотрителей отворить ей деревянные двери. Девушка помнит лишь то, что у нее спросили тогда, куда она держит путь, — у Аки не было ответа. Как позже выяснилось, ни у кого из воспитанников его не было.       Храм собирал путников, которые не знали, куда идут, но которые все равно шли, дав волю сердечной мышце (ушедших из Омеласа, так сказать).       А еще, почему-то, в храме были одни мужчины. Наверное, Аки просто была неправильной женщиной, раз не имела у себя в голове четкого плана, расписывающего все ее будущее вдоль и поперек (ведь, если бы он у нее был, она априори не смогла бы в храм зайти). Но, как оказалось, все было несколько проще, чем Акихико думала, забираясь в дебри мужской и женской психологии: в храме не было женщин просто потому, что у них не хватало терпения, чтобы дойти до конца (по крайней мере, так сказал сенсей). В тот день девочка впервые звонко засмеялась, разнося смех эхом по исполинским скалам.       Хоть Акихико и была единственной девушкой, это не значит, что к ней относились снисходительнее. Тренировки тела и духа в храме для заблудших душ (еще более странных храмов, чем этот, девушка не встречала от слова «совсем»), политика которого состояла в правилах: мы обучаем вас нэн, мудростям великих старцев, боевым искусствам и просто даем базовое образование, а вы решайте, как этим пользоваться, были почти что убийственными. В какие-то моменты Аки даже не понимала, зачем ей все это нужно, но…       Всему наступает конец.       Жизни, наполненной постоянным обучением, где нет места самокопанию, тоже.       Девушка вышла из храма, скребя душу словами монахов.       «Теперь у вас всех, наши любимые ученики, есть все возможности, чтобы найти свой путь. Идите же и найдите его, а коли найдете, возвращайтесь в храм, чтобы рассказать нам об этом. Возвращайтесь, чтобы получить последнее наше наставление».       Акихико отправилась на поиски своей жизни.       Акихико пришла на экзамен охотников.