destroy me

            Было холодно. Необычно холодно и ветрено для середины сентября — обычно в это время августовское пекло лишь понемногу сбавляет обороты и по вечерам едва ли позволяет прохладе растечься по широким улицам, лёгким ветром мазнуть изгибы домов, а небо затянуть тонким слоем грязно-белых ватных облаков. Сейчас же было по-другому. Ветер дул безжалостно, хаотично метался по городу, разбрасывал мелкий мусор и едва успевшие опасть листья, подобно маленькому капризному ребёнку; срывал с людей шляпы, обветривал губы и лицо. Небо — мутное и вязкое, как кисель ‐ нависало над крышами многоэтажек огромным пузырём и давило серостью, прижимая к земле; промозглый воздух забирался в лёгкие.       Кварталы казались тесными, машины громкими, люди унылыми, серыми и скучными — все как один. Чанбин смотрел на них сверху, ощущая под собой пятнадцать бетонных этажей, и только здесь, на крыше, мог чувствовать себя хоть чуточку свободнее.       Здание напротив, ниже на несколько этажей, кажется, было каким-то торговым комплексом, а верхний этаж полностью занимался дорогим элитным рестораном. Его огромная вывеска (что-то Royal) бросалась в глаза и отвлекала внимание, большие неоновые буквы вычурно светились белым с синим отливом, придавая всему окружающему долю холодного оттенка и разбавляя наступающую густыми пятнами темноту.       Чанбин сидел на краю, оперевшись руками по обе стороны от себя, сразу за небольшим металлическим бортиком, и наблюдал. Сейчас это было его ролью — ролью простого наблюдателя, не принимающего ни малейшего участия в происходящем; затаившегося, точно дикий хищник в своём логове, и недвижимого; незаметного. Будто его и не существовало здесь в эту самую секунду. Ему нравилось наблюдать вот так, скрытым ото всех, невидимым, — наблюдать, как жизнь кипит где-то внизу, как сотни жизненных линий переплетаются, сталкиваются, а люди спешат каждый по своим делам. Их линии были векторами, ведущими их к поставленной цели; Чанбин же наблюдал со стороны, пытаясь разгадать направление, предположить, узнать хоть малую часть чужих стремлений. Могло показаться, что в его нахождении здесь не было никакого смысла.       Однако Чанбин знал, что пришёл сюда с определённой целью, пусть она и немного отличалась от остальных. Целью убить себя.       За последний месяц он бывал тут довольно часто. Сначала просто чтобы проветрить голову и освежить мысли, а позже — привыкнуть к свободе, ощущению края крыши под подошвой и высоте. Здесь было много пространства и возможности дышать, здесь казалось, что город где-то далеко, за невидимой стеной, и здесь Чанбин в безопасности (если понятие безопасности вообще было теперь уместно употреблять в его отношении).       Нельзя сказать, что это решение — покончить со всем навсегда ‐ далось ему легко. По правде, это стоило бессонных ночей, угрызений совести, недель размышлений и сомнений, но неизменно мысли сводились к одному: всё, что происходит в его жизни, абсолютно бессмысленно. Он даже не мог выделить ту конкретную точку — момент, когда что-то переменилось; стало хуже, сложнее, невыносимее — казалось, будто жизнь течёт своим чередом, день за днём, как часы неумолимо ежесекундно отбивают свой ритм. Линии-векторы пересекались, путались, завязывались в клубки, объединяя чужие жизни. Каждый был частью чего-то, звеном в нескончаемой цепи взаимоотношений, целей, планов. Огромный людской механизм. Только Чанбин в этом механизме ощущал себя совсем ненужным, бесполезным, лишним. Лишённым всякого смысла.       Чанбин жалел, что не пропустил по дороге сюда несколько рюмок соджу — мозг был совершенно чист и подкидывал всё новые поводы для самотерзаний, хотя хотелось просто забыться и ни о чем не думать. Светящаяся вывеска по-прежнему маячила перед лицом. Он не знал, сколько времени прошло с его прихода сюда — последние солнечные лучи уже давно скрылись за корпусами многоэтажек, уступив место холодящему сумраку. Ночной город кишил людьми, звуками, запахами, которые чувствовались совсем иначе, нежели при свете дня. Холодные звезды — сквозь плотно затянутое облаками небо их виднелось всего несколько — будто бы с осуждением смотрели откуда-то сверху, прямо на сидящего на крыше Чанбина, и безмолвно качали головой. Чанбин, по правде, хотел бы и сам стать звездой — или жить на одной из них. Только бы подальше отсюда. Подальше от Земли и её жителей.       — Простите…       Послышался слабый голос, совсем некстати ворвавшийся в сознание. Чанбин рефлекторно дернулся, готовый развернуться, но остановил себя, резко передумав. Сделав вид, что не услышал, как к нему обратились, он продолжал все так же исследовать глазами вывеску, жмурясь от холодного ветра. С чего он вообще решил, что обращались к нему? Интуиция подсказывала, что вряд ли здесь есть еще кто-нибудь, кроме него, одиноко восседавшего на краю, но желания подавать какие-либо признаки жизни не было совершенно. Неизвестно, надеялся ли Чанбин на то, что его больше не побеспокоят после неудачной попытки окликнуть, или на то, что ему послышалось, или же, что ему удастся раствориться в воздухе и избежать внимания — ни один из вариантов не был верным, и незнакомец, похоже, не думал сдаваться.       Сзади откашлялись, а затем произнесли более уверенно:       — Извините, вы не могли бы…       Фраза оборвалась на середине, словно говоривший еще не успел придумать, что ему нужно. Он был мужчиной, точнее, молодым парнем, который теперь, судя по голосу, приблизился на пару шагов. У него, должно быть, была весомая причина доставать незнакомого человека, который явно не горит интересом к беседе. Чанбин напрягся, но не сдвинулся с места. Он сделал большой шумный вдох, отмечая противный городской запах транспорта, и нехотя начал прислушиваться к окружающим звукам, ожидая, когда незнакомец снова подаст голос. Главную роль уже играло банальное человеческое любопытство, заставляющее Чанбина прокручивать в голове варианты, чего же от него все-таки хотят. Версии «который час» и «как пройти к библиотеке» были отметены сразу же. Может, кому-то плохо? Да нет, вряд ли. Уж больно спокоен этот парень для ищущего помощи.       В понятии Чанбина в таких ситуациях люди обычно несутся сломя голову, хватают первого встречного за руку, ногу, или другую часть тела, попавшую на глаза, и, истошно вопя «помогите! сыну плохо!», тянут за собой. Именно так всегда поступал его отец, когда Чанбин вдруг терял сознание посреди улицы. И вроде бы, мужчина должен быть невозмутимым и сдержанным в любой ситуации, вызвать скорую или позвонить жене, скажете вы. Но отец Чанбина был явно не из таких, он всегда терялся и был не в состоянии адекватно мыслить, ища помощи у посторонних. Чанбин тысячу раз, осуждая или же наоборот, усмехаясь неопытности, прокручивал эти моменты в памяти, возможно потому, что они были одними из немногих воспоминаний об отце, и именно такая модель поведения штампом отпечаталась в его голове.       Чанбин вздрогнул, почувствовав, как чья-то рука коснулась его плеча. Это длилось всего секунду, но он успел ощутить холод пальцев даже через плотную рубашку, и толпа мурашек отправилась в путешествие по всему телу, в мгновение ока преодолевая расстояние от плеча до пальцев ног, заставляя Чанбина поежиться. Он резко обернулся и поднял голову, встречаясь с парой больших глаз, до краев наполненных нерешительностью. Наверное, незнакомец сейчас был напуган не меньше такой быстрой реакцией Чанбина, поскольку его глаза расширились, оголяя белки и норовя вот-вот вылезти из орбит.       Оба парня на пару мгновений замерли. Чанбин никогда бы не подумал, что эмоции могут передаваться через зрительный контакт, но по-другому объяснить вдруг накатившую растерянность, что липкими каплями теперь стекала по спине, не мог. Было еще что-то странное в этой ситуации, но что именно, Чанбин пытался понять. Он перебирал всевозможные мысли, но верная ловко изворачивалась, не давая возможности за нее ухватиться. Взгляд Чанбина расфокусировался, пока он воспроизводил в памяти те несколько минут с момента появления парня здесь. И ровно в ту секунду, когда догадка взорвалась в голове со звуком лопнувшей новогодней хлопушки, незнакомец напротив, выйдя из оцепенения, поднял руку и покрутил зажатой между пальцев сигаретой.       — У вас… прикурить не найдется?       Чанбин медленно опустил уже осмысленный взгляд на сигарету и разомкнул губы, желая ответить, но вместо этого скользнул ниже, исследуя худые ноги, обтянутые тканью джинс. То, что не давало молодому человеку покоя — отсутствие шагов. Несмотря на тишину, нарушаемую лишь привычным шумом машин где-то внизу и редкими завываниями ветра, Чанбин не слышал, как парень приближался к нему. Словно тот решил игнорировать законы физики и беззвучно плыл по воздуху, либо же…       Чанбин приоткрыл рот еще шире, когда увидел босые, сбитые в кровь ноги юноши. Не то чтобы было запрещено не носить обувь, но видеть перед собой парня, чьи ноги украшали множество мелких царапин и ссадин, обрамленных по краям засохшими каплями крови, видимо, от длительного хождения по твердому асфальту, было как минимум странно.       Чанбин заставил себя оторваться от этого захватывающего зрелища и вскинул голову. Незнакомец все еще прокручивал сигарету между пальцами, чуть склонив голову и ожидая ответа на свой вопрос. Чанбину стало немного неловко оттого, что еще секунду назад он так бесцеремонно пялился на чужие ноги.       — Нет, — бросил он, разворачиваясь.       Он скрестил ноги и откинулся назад, опираясь на расставленные в стороны руки. Чанбин был уверен, что теперь нет поводов, чтобы его беспокоить, и мог дальше предаваться воспоминаниям, или что там еще делают самоубийцы перед смертью, но не успел он об этом подумать, как его снова коснулись.       — Ну что еще? — протянул он, не скрывая раздражения, и обернулся.       — Ваш ответ прозвучал так, будто вы просто хотите отвязаться от меня, — сказал юноша, смотря сверху вниз, и его голос прозвучал немного укоризненно, словно Чанбин был провинившимся ребенком, которого родитель отчитывал за сломанную игрушку.       — А ты на редкость проницателен, парень, — Чанбин не смог сдержать кривую усмешку. Он прищурился, пытаясь вглядеться в лицо незнакомца и отыскать там хоть какую-нибудь эмоцию, но то ли тот ходил на курсы невозмутимости, то ли темнота, становившаяся с каждой секундой все гуще, достигла критической отметки.       — А ведь одна сигарета порой может спасти чью-то жизнь, — парень многозначительно приподнял брови.       — Твою, что ли? — чуть не рассмеялся Чанбин, расправляя рукава рубашки, закатанные до локтей. Ветер стал холоднее, и он чувствовал, что начинает подрагивать. — Кто сказал тебе этот бред?       — А мне обязательно кого-то слушать?       Чанбин замешкался, и нескольких секунд незнакомцу хватило, чтобы опуститься и усесться рядом как ни в чем ни бывало. Металл заскрипел, и на мгновение показалось, что конструкция сейчас рухнет и оба парня соскользнут вниз.       — Черт, аккуратнее, мы же упадем! — воскликнул Чанбин прежде, чем успел сообразить.       — А вы разве не за этим сюда пришли? — парень рассмеялся, обнажая ряд ровных зубов, порыв ветра растрепал черные пряди волос, а в глазах сверкнули маленькие молнии, придавая ему слегка обезумевший вид. — Слишком трусливы для самоубийцы.       — Что? С чего ты взял, что…       — Прикурить есть или я зря сюда пришел? — незнакомец перебил Чанбина и помахал сигаретой перед самым его носом. Что-то в нем переменилось. Скользкая растерянность и нерешительность, которую Чанбин заметил в самом начале, теперь словно испарилась, а каждый жест — то, как парень болтал ногами, сидя на самом краю крыши, то, с какой неаккуратностью он ерзал, пытаясь найти удобное положение и совсем не боясь сорваться в любую секунду, — выдавал в нем на редкость уверенного в себе. Отчаянного.       Чанбин сделал глубокий вдох, затем резко выдохнул и полез в карман. Выпрямив правую ногу, чтобы было легче пролезть в узкое отверстие, он с минуту копошился, словно тянул время, а потом выудил дешевую зажигалку и пачку Парламента.       — Вооот, так бы сразу, — обрадовался парень и вытянул зажигалку из чанбиновых пальцев, тут же прикуривая. Он затянулся глубоко, втягивая щеки, и спустя несколько секунд выпустил никотиновое облако наружу. Чанбин невольно залюбовался пухлыми губами, обхватывающими фильтр вновь, немного выпирающим кадыком, линией профиля, — сложно было не признать, что малый довольно симпатичен, как для парня, да и черты его можно смело девчачими назвать, чего Чанбин точно не мог бы сказать о себе. Хотя видок у паренька был тот еще потрепанный: куртка порвана в нескольких местах, на джинсах виднелись темные пятна, о происхождении которых думать совсем не хотелось, копна черных волос, уже порядком отросших и полностью закрывавших уши, безжалостно спуталась и выглядела не лучше швабры у Чанбина дома. Но несмотря на это было в нем что-то такое, что притягивало к себе взгляд, заставляло любоваться, с неким трепетом наблюдать, как парень изящно держал в пальцах сигарету и затягивался неспешно, смотря куда-то вдаль — намного дальше, чем скрытая стеной новостроек линия горизонта.       — Ты про гей-радар знаешь? — нарушил образовавшуюся тишину незнакомец, мельком глянув на Чанбина и тут же отвернувшись. Чанбин отчего-то мигом смутился, даже пропустил резкий переход на неформальность, буркнув что-то вроде «слышал», хотя о значении помнил весьма отдаленно. — Что-то вроде способности людей с нетрадиционной ориентацией вычислять себе подобных, — продолжал парень, — по лицу или поведению, каким-то мелочам, не важно, — он замолчал, чтобы сделать новую затяжку, перемещая тлеющий огонек ровно к середине. — Так вот с суицидниками почти точно так же. Не знаю кто как, но я таких по одному взгляду определить могу, — незнакомец повернул голову, смотря Чанбину прямо в глаза. Чанбин видел, как яркие огни фонарей отражаются в чужой радужке. — Таких, как мы.       Ветер сорвался с новой силой, так, что едва не потушил сигарету, но парень уничтожил ее одной затяжкой и бросил еще тлеющий окурок вниз — его тут же подхватило холодным воздухом, и он скрылся из виду, погибая во мгле ночного города. Чанбин непроизвольно провел паралель, думая, что он тоже словно выкуренный окурок, сохраняет жалкие остатки искр до последнего, сопротивляясь настойчивому ветру, но совсем скоро сдается — летит вниз, будучи брошенным чьими-то неаккуратными пальцами в самую тьму, и гаснет. Так значит, они в одной лодке.       — А ты что…? — Чанбин застрял на середине, ловя на себе чужой взгляд, и отчего-то стушевался.       — Что? — незнакомец нахмурился, — ааа, — он прыснул и откинулся назад, копируя позу Чанбина, — нет, я не педик, если ты об этом, — темная челка упала на глаза, закрывая обзор, но ему это, по-видимому, нисколько не мешало, — никогда им не был. А про радар от друга узнал.       — Понятно.       Чужая ориентация вообще-то была последней вещью, которой стоило интересоваться в данный момент. По сути дела Чанбину было глубоко наплевать и на нее, и на паренька в целом, и на то, что он забыл на этой крыше — какой вообще в этом всем смысл, если Чанбин пришел сюда, чтобы исчезнуть с лица земли раз и навсегда, и он уже был на пути к осуществлению своего плана, как вдруг появился этот малый. Чанбин старался игнорировать его появление, но. Внезапно возникший интерес не давал покоя, Чанбин видел родственную душу, знакомый блеск в чужих глазах, засасывающую и поглощающую все человеческое темноту. У этого человека ведь тоже была своя жизнь (если судить по внешнему виду, то довольно несладкая), череда определенных событий, которая привела к тому, что вот он — сидит на самом краю, не страшась упасть, раствориться в следующую секунду, исчезнуть. Решение, которое далось Чанбину путем долгих размышлений и терзаний, ценой десятков бессонных ночей, до сих пор, несмотря на твердость и уверенность Чанбина в своих мыслях, вселяло страх в каждую клетку. Страх, ни капли которого не было заметно в глазах напротив — только бесконечное отчаяние. Они безусловно были похожи, но вместе с тем чертовски разные — и Чанбину хотелось измерить эту разницу, дотронуться, словно если бы она была осязаемой, увидеть, заглянуть хоть одним глазком в другой, чужой мир, так непохожий на его собственный.       Холодок пробежал по коже, ни то от возникших мыслей, ни то от очередного сильного порыва ветра, что будто норовил сбросить парней с крыши раньше, чем они сделают это сами. Чанбин обнял себя руками, пытаясь хоть как-то спастись от мерзкого ощущения холода, и перевел взгляд на незнакомца. Подумалось, что тот наверняка уже окоченел в своей рваной куртке, едва ли спасавшей от ветра, однако на красивом лице не мелькнуло и малейшей доли дискомфорта: парень сидел, откинувшись на согнутые руки, и все так же смотрел вдаль — будто и не было рядом никакого Чанбина, или скорее будто он сам находился не здесь, а где-то за сотни километров отсюда.       — Зовут-то тебя как?       Незнакомец перевел затуманенный взгляд на Чанбина и прищурился, словно пытаясь понять, стоит ли отвечать такому, как он. Чанбин даже почувствовал себя неловко и успел пожалеть о вопросе, но бархатистый голос разрезал неловкую тишину.       — Феликс. Ёнбок, если хочешь, — добавил он, замечая легкое удивление на чанбиновом лице. — Я из Австралии, поэтому Феликс.       — А сюда как занесло?       — Долго рассказывать, — уклончиво ответил он, явно без желания вдаваться в подробности. На лице мелькнула тень раздражения, насколько можно было различить в густой темноте, разбавляемой лишь тусклым светом ресторанной вывески. Чанбин кивнул, чисто из вежливости, потому что по правде говоря, ему бы хотелось послушать.       — Я Чанбин, — он протянул вперед ладонь и попытался выдавить максимально дружелюбную улыбку, на которую только был способен. Феликс, по-видимому, его старания не очень-то оценил и прыснул со смеху, едва кинув на него взгляд, но ладонь пожал. От холода чужой кожи Чанбина взяла дрожь.       — Будем знакомы, Чанбин.       Феликс все еще улыбался, и Чанбин в который раз подумал о том, насколько он красив — даже со шваброй на голове, даже в потрепанной и грязной одежде, даже в свете неоновой вывески посреди ночи. Это была не та красота, которой принято называть кружева на женских платьях или цветы в бабушкином саду, пейзажи художников или скопление ярких звезд в безоблачную ночь, — было в ней что-то искусственное, чересчур идеальное, лишенное природных изъянов и будто ненастоящее вовсе. Кукольное. По крайней мере, так казалось Чанбину. Он, по правде, никогда о таких вещах не задумывался, и из всех его знакомых Феликс пожалуй первый, кого Чанбин готов был назвать красивым, без шуток.       Собственные мысли заставили смутиться. Темнота сыграла на руку, потому что только она могла скрыть уже вовсю горящие кончики ушей; Феликс, кажется, не заметил, как Чанбин в открытую пялился на него, или просто не подал виду. Он шумно вздохнул, хлопнул по бедрам и начал подниматься.       — Ты куда? — вырвалось у Чанбина.       — Как куда? Вниз, — усмехнулся Феликс, будто объяснял простые истины. — Не знаю как ты, но я сюда не поболтать пришел.       Чанбин напрягся, предчувствуя неладное. Наростающая тревога отдавалась гулкими ударами сердца, пока до него медленно доходил смысл сказанного. Феликс выровнялся, подставив лицо потокам воздуха, и расставил руки в стороны, балансируя на самом краю.       — Спасибо за зажигалку, — он замер и обернулся через плечо. Чанбин пытался прочитать выражение лица в этот момент, но не мог различить из-за освещения. — К сожалению, в этот раз сигарета не смогла спасти мою жизнь. Или к счастью, — его речь прерывалась шумом ветра, Чанбину приходилось напрячь слух, чтобы не упустить ни одного слова, будто от этого зависела еще чья-то жизнь. Отчего-то Феликс и его слова сейчас были самым важным, что вообще могло быть в чанбиновой жизни. — Мне кажется, ты хороший парень, Чанбин, зря ты это тут… — Феликс запнулся, покачнувшись и едва не потеряв равновесие, а потом хихикнул.       Чанбин опустил взгляд, смотря на чужие израненные ноги: пальцы порядком выступали за край крыши, одного полушага было достаточно, чтобы Феликс оказался по ту сторону. Вот так просто. Чанбин представлял это десятки, сотни раз, как замкнутый круг прокручивал снова и снова до тех пор, пока, казалось бы, не перестал бояться — высоты и свободного чувства полета, неизвестности, боли. Пока, наконец, не посчитал себя готовым в полной мере, пока само слово «смерть» не утратило для него значения, однако на деле все оказалось куда сложнее — наблюдать, как чья-то жизнь может оборваться сейчас, в эту самую секунду, было невыносимо. Испытывал бы Чанбин те же эмоции, будучи сам в полушаге от смерти? Жалкая иллюзия собственной смелости рассыпалась на глазах, стоило ему столкнуться с реальной опасностью лицом к лицу. В происходящее не верилось, и хоть на кону была не его жизнь, — страх, крепкими оковами сковавший все тело, был неоспоримым доказательством слабости.       Шестеренки в чанбиновой голове работали на максимальной скорости, пытаясь найти наиболее безопасный выход из ситуации. Безопасный в первую очередь для Феликса — Чанбин чувствовал, что всеми силами должен, просто обязан спасти его во что бы то ни стало, помешать исчезнуть. Ошибка. Все происходящее казалось одной сплошной ошибкой.       Рука сама потянулась, но он одернул себя раньше, чем успел соприкоснуться с тканью чужих джинс. Нерешительность навалилась сотней железных цепей, своим звоном оглушая и перебивая хоть какие-то здравые мысли в голове. Неспособность действовать импульсивно и поддаваться секундным желаниям играла с ним злую шутку, вынуждая тысячу и один раз обдумывать каждое решение и сомневаться — то, что в подобных ситуациях недопустимо. Каждая секунда могла стоить чужой жизни, однако Чанбин не мог вымолвить ни слова — лишь беззвучно, точно рыба, выброшенная на берег, открывал-закрывал рот от накатившей растерянности и страха. Словно в замедленной съемке Феликс покачнулся еще несколько раз, затем оторвал одну ногу от поверхности крыши и       — Слушай, — низкий голос прозвучал совсем приглушенно из-за общего шума, — ты никогда не представлял, как это?       — Что? — едва просипел Чанбин. Связки не слушались, а в голове образовался полнейший вакуум.       Феликс молчал. Было неясно, не расслышал ли он сдавленный хрип собеседника или вовсе передумал, и ответ стал неинтересен, однако возникшая пауза пугала — Чанбин не мог предположить, что тот выкинет в следующую минуту, поэтому решил воспользоваться моментом и, собрав всю решимость, снова потянул руку, дабы схватиться за феликсову конечность.       И к его величайшему удивлению тот словно по команде встрепенулся, опустил руки и начал усаживаться обратно, снова занимая свое место возле Чанбина.       — Как это, умирать, — в голосе Феликса чувствовались нотки возбуждения и интереса, он глядел на Чанбина прямо, чуть склонив голову, отчего становилось не по себе и, честно сказать, жутковато. Чужой силуэт расплывался, теряя четкие очертания, хотя Феликс находился в сантиметрах двадцати. Все, что мог различить Чанбин в густой темноте — горящие нездоровым блеском глаза. — Как это, чувствовать, как твое сердце постепенно замедляется от недостатка кислорода, а вода затекает в нос, уши, легкие, если ты решил утопиться. Или как в голове мутнеет и ты медленно погружаешься в сон, рискуя больше никогда не проснуться, наглотавшись снотворного. Или какое оно — чувство свободного полета, длящееся всего несколько секунд, прежде чем твои мозги превратятся в кашу на асфальте там, ниже на пятнадцать этажей. Что, если все происходит совсем не так, как принято считать, и нет никакой жизни, пролетающей перед глазами, как пишут в книгах, — Феликс говорил быстро, сбивчиво, и Чанбин едва успевал за стремительным потоком его мыслей — все сказанное казалось странным и каким-то бессмысленным, не вписывающимся в привычные человеческие рамки мышления. — И как это, знать, что твоему организму осталось существовать считанные мгновения, и не делать ничего, чтобы это предотвратить. Находиться на грани, когда адреналин зашкаливает, ударяя в голову, а инстинкт самосохранения и банальный животный страх доводят до паники, это же можно назвать захватывающим? Интересным?       Чанбин пораженно смотрел на человека перед собой. Конечно, он не раз представлял себе то, как падает с многоэтажки, прежде чем прийти сюда, и перебирал другие варианты суицида, складывая плюсы и минусы, но он впервые видел, чтобы к смерти относились с таким интересом и даже неким восхищением, как ему показалось. Смерти боялись, принимали со смирением или просто не воспринимали всерьез, не сопоставляя с собой, а считая чем-то далеким, но никак не рассказывали взахлеб с глазами, горящими любопытством и бесстрашием. Или скорее безумием — Чанбин уже терялся и в терминах, и в мыслях, и в собственном отношении ко всему этому.       — Люди умирают не из интереса, а от безысходности и отчаяния, — произнес он наконец неуверенно. — Им нет дела, как, им важен результат — смерть. Или его отсутствие — жизнь.       — Но ведь жизнь это игра, верно? Почему тогда не поиграть и со смертью? — Чанбин скорее услышал, чем увидел улыбку в чужом голосе, и по спине пробежали мурашки. Феликс вдруг замялся и неловко пригладил растрепанные волосы. — Прости, ты наверное посчитал меня каким-то сумасшедшим идиотом.       — Хотел бы я сказать, что нет, но да, — Чанбин усмехнулся.       — Отвечать честно было необязательно, — обиженно пробормотал Феликс, и они одновременно рассмеялись — напряженная атмосфера мгновенно сошла на нет, позволяя Чанбину расслабиться и перестать рефлекторно сжимать подол своей рубашки до побелевших костяшек. — Вообще-то я просто… — Феликс выдохнул, подбирая слова, — мне в голову пришла мысль, что неплохо было бы испытать это все на себе, пока я еще владею своим телом. То есть… — он кинул взгляд на Чанбина, — кто знает, что там после смерти, а пока я еще здесь, у меня есть возможность попробовать.       — Попробовать что?       — Разные способы суицида. Не хочу ограничиваться чем-то одним, — он посмотрел на Чанбина, будто ожидая реакции на свои слова. — Хочу узнать, как это, прежде чем по-настоящему умру. И если уж мне посчастливилось сегодня встретить такого же потерянного, как я, то думаю… Вместе ведь веселее, чем в одиночку, правда?       Вероятно он думал, что Чанбин сейчас сбежит или снова назовет его сумасшедшим, или же просто рассмеется в лицо, но тот лишь пытался осознать и сложить в голове все сказанное ранее. Может оттого, что чужие взгляды вкорне разнились с привычными ему, или оттого, что сам Феликс вызывал немалый интерес к себе с первой минуты появления и Чанбину где-то в глубине души хотелось узнать его ближе, или просто потому, что ему, черт возьми, уже все равно нечего терять, но Чанбин внезапно осознал, что в нем проснулось нехилое любопытство. По-детски наивная тяга к неизведанному. Феликс был прав: когда еще им удастся попробовать смерть на вкус, если не сейчас, за полшага от конца.       — Доверять незнакомцам не в моих принципах, к тому же, ты все еще похож на ненормального, но почему-то мне хочется согласиться.       Феликс прыснул и несильно ударил кулаком в плечо.       — Брось, тебе понравится, — он широко улыбался и выглядел так, словно чужое согласие его действительно осчастливило, — и ты можешь покончить с этим в любой момент, если захочешь, — пожал он плечами.       — Обнадеживает.       Холодный ветер с завидным усердием пробирался под рубашку, вынуждая тело дрожать и кожу непрестанно покрываться мурашками. Находиться здесь дальше, если Чанбин больше не собирался спрыгивать, было бессмысленно, но он не сдвигался с места, как и Феликс, сидящий рядом и болтающий ногами в воздухе. Это было странно, но Чанбин будто уже успел привыкнуть к странностям за время знакомства с ним. Феликс казался цветным кусочком черно-белой мозаики, пугал и в то же время притягивал, заставляя путаться в собственных эмоциях — все это было для Чанбина странно и необычно, но по-своему захватывающе.       Феликс притягивал. А у Чанбина не было сил сопротивляться.