Наказание для Патрика

Весь воздух выбивает из легких, стоит только почувствовать толчок в спину и по инерции повалиться вперед, грубо впечатываясь грудью и лицом в стенку. Патрик досадливо морщится, скорее от неожиданности, чем от боли; занозы с деревянного покрытия впиваются в щеку, которой он проехался по нему, а запястья рук ощутимо сковывают чьи-то длинные пальцы, заводя их за спину и лишая хоть какой-либо возможности двинуться. Губы складываются в усмешку, когда он оборачивается, — настолько, насколько это вообще возможно в его положении, — и видит пылающие яростью глаза Генри Бауэрса. Что ж… это могло бы быть неожиданно, но не сказать, что Патрик не ждал чего-то подобного. С самого утра он ощущал на себе взгляд приятеля, не предвещающий ничего хорошего, но не думал, что момент расплаты настанет так скоро. — И что это значит, Генри? — тихо спрашивает Хокстеттер, щуря сияющие лукавством глаза, и почти сразу шипит, когда на него наваливаются со спины; как никак, Генри далеко не пушинка. — Как будто ты, сука, не знаешь. Не строй из себя идиота. Коротко хохотнув, Патрик впечатывается лбом в стену; он действительно знал, в чем проблема. И все же, хотелось подразнить Бауэрса. Вывести его из себя. Патрик любил, когда тот вспыхивал, словно спичка, и, кривя лицо в гримасе злобы, срывался на тех же неудачниках. С интересом и огоньком в глазах наблюдал, как напрягались жилки на шее, как выступали вены на руках и напрягались челюсти. Ему нравилась та сила, которой Бауэрс обладал, и которой не скупился красоваться, используя ее на малолетках. Блять, он бы сам хотел побыть в шкуре очередной жертвы Генри, у него голова кружилась каждый раз, когда тот зажимал кого-то у стены, прогибаясь в шее и заглядывая в глаза, оказываясь почти вплотную. Патрик бы хотел, чтобы Генри так смотрел на него. Со злобой, опаляя кожу дыханием, скаля желтоватые зубы в кривой ухмылке и неумолимо приближаясь, при этом излучая опасность. Он бы много чего хотел от него, но это было неправильно. А Патрик знал, что за неправильные вещи мог получить наказание. Об этом он думал после того случая, как убил своего младшего брата, ведь это тоже являлось чем-то неправильным, чем-то, за что его потом непременно накажут другие люди, которые не понимали Патрика. Он уверен, что Генри бы понял. О нет, Генри непременно поймет. И поэтому ожидать наказание от него не так уж и страшно. Можно даже сказать, что Патрик сам напрашивался все это время. Он хочет быть наказанным. И делал все возможное для этого уже не один месяц. Даже удивлялся тому, каким терпеливым мог быть Генри при определенных обстоятельствах. — Даже не знаю. Что я на этот раз сделал? Посмотрел на тебя как-то не так? Что, встал не с той ноги сегодня утром? Или у тебя не встал? — Хокстеттер вновь повернул голову в бок, вжимаясь щекой в дерево и подмигивая Бауэрсу, но едва ли тот мог заметить этот жест. — Папаши рядом не было, чтоб помочь, да? И это стало последней каплей. Генри хватает друга за волосы, наматывая их на кулак, и со всей силы прижимает лицом к стене, настолько, что у Патрика ручьем хлынула кровь из носа. — Не смей, слышишь?! Не смей говорить о моем отце своим грязным ртом, пидор! — кричит, нет, орёт Бауэрс во всю глотку, и звук его голоса звонким эхом звучит в голове Патрика, которому от всего этого было ни горячо, ни холодно. Ощущая, как красная жидкость стекает вниз, он приоткрывает рот и слизывает кровь с губ, ощущая металлическое послевкусие на языке. Он прижмуривает глаза и вновь заходится довольным хохотом: до чего же смешно то, как Генри пытается взять над ним верх, контролировать ситуацию, но видно, как тот бесится от понимания того простого факта, что Патрику плевать. Разве что, дышать становится тяжелее, и вдыхает он горячий спертый воздух ртом. — Сильнее, Генри, — заявляет он, делая вид, что пытается вырваться, на что руки заламывают с новой силой, а сам парень ещё и прикусывает губу от нетерпения. — Я знаю, как сильно ты хочешь выбить из меня дерьмо, так давай. Хоть бы новое что придумал, честное слово… — Так ты этого хочешь, да? — будто поняв что-то, вопрошает Бауэрс, и во взгляде его мелькает такая эмоция, будто спустя столько лет он наконец понял геометрию. — Педик. Думаешь, мне есть до тебя какое-то дело? Мне посрать, но ты дико злишь меня своей уверенностью. Смешно. Тревожно. Патрик ничего не говорит и даже молчание это звучит удивлено. У него руки затекли, и вот это уже действительно неприятно. Молчание прекращается, только когда он шмыгает рассеченным носом. Тогда с Генри будто бы сходит оцепенение и… дальше происходит что-то странное. — Я дам тебе то, что ты хочешь, тварь, но потом ты будешь ссикать в штаны от страха при виде меня. Патрик напрягается. Он надеялся, что его изобьют, как бывало частенько, когда своими выходками он вновь и вновь выводил Бауэрса из себя. Но что на этот раз тот придумал? Что, нассыт Патрику на лицо? Наверняка тот даже в этом найдет удовольствие. О, да он приоткроет рот пошире, чтобы заглотить и не пропустить ни одно капли, если уж на то пошло. Однако ничего из этого не следует. С удивлением Хокстеттер обнаруживает, что руки освобождают от стальной хватки, и почти сразу он опирается ими о стену перед собой, чувствуя, как ноют затёкшие мышцы, но это было приятно. Но когда парень попытался обернуться, чувствует, как Генри кладет руку на спину и заставил стоять в том же положении, выдав тихое: «на месте, псина». Впервые в жизни Патрик чувствует себя растерянно. Он слышит, как Бауэрс расстёгивает ширинку, как шуршит ткань джинс, когда он приспускает их чуть ниже. Лихорадочно водит глазами по дереву, царапает короткими ногтями его поверхность и мысленно продумывает все варианты дальнейших событий, будучи сосредоточенным на этом до тех пор, пока Бауэрс не тянет его штаны вниз. — Стой. Ты чего это удумал? — совершенно спокойно интересуется Хокстеттер, заводя руки за спину и укладывая их поверх чужих, не то сильнее прижимая к бедрам, не то просто удерживая. — Сам снимешь или как? — будто и не услышав вопроса, задает Генри свой, так резко отнимая руки, будто его кипятком ошпарили. Патрик хмыкает. Обхватывает пальцами резинку штанов вместе с нижним бельем, и сразу тянет вниз. По оголенной коже пробегает холодок, когда Патрик опускает их до колен, и тогда Генри снова прижимается сзади. Сглотнув, Хокстеттер проводит языком по изогнутым в улыбке губам. Странная дрожь проходится по телу, стоит только ощутить тепло чужой кожи сзади. — Трахнуть меня хочешь? — Я сказал тебе замолчать, сука, почему ты не можешь просто меня послушать?! И Патрик с удовольствием бы ответил. С излюбленной улыбкой и издевкой в голосе. Вывел бы из себя еще сильнее, если бы Генри не завел руку ему за шею, зажимая ее локтем и тем самым не давая ни то, что говорить, да даже дышать нормально. В тоже время Патрик почувствовал, как по ложбинке меж ягодиц скользнуло что-то влажное, и довольно ухмыльнулся; головка члена Бауэрса выдала обильное количество смазки, причем стоял у того железно и уже давно, что не могло не тешить самолюбие Хокстеттера. Он сам потерся о ствол, тем самым срывая с губ Генри недовольное рычание. Тому нравилось все происходящее, но признать это было не так-то легко. Нет. Он ведь делает это для того, чтобы Патрик отъебался, верно? Не потому, что сам хочет. Его просто задолбало все это: взгляды украдкой, в которых читалась явно не дружеская симпатия; незаметные, но до странной тяжести внизу живота многозначительные прикосновения, и туманные намеки в голосе Хокстеттера, даже если изначально все подразумевалось, как шутка. — Придушу нахуй, — с предупреждением в голосе заявляет он. Патрик ничего не отвечает. Только разводит ноги шире, чтобы тому было удобнее, и Генри, не медля больше ни секунды, обхватывает свой член рукой, направляя его к анусу парня и медленно проталкивая внутрь. — Б-блять… Было узко и достаточно сухо, из-за чего неприятные ощущения испытывал не только Хокстеттер, который даже сейчас не дёрнул ни одним мускулом на лице, но и Бауэрс. Стенки ануса плотно обхватывают его хоть и влажный от смазки, но все-равно не достаточно смазанный член, и вот это уже парня удивило. По его скромному мнению, Патрик должен был растянут, как самая бывалая шлюшка, ведь разве не именно таким он себя подавал? Умелым и знающим, что делать, повидавшем за свою жизнь уже достаточно членов. Как в тот раз, когда пытался уломать друга на что-то большее, чем простая дрочка. «— У тебя стоял! Никогда не видел, чтобы у кого-то стоял так сильно! — Ну разумеется, ты-то наверное успел много членов заглотить, мелкий гомик.» Но Генри не спешил менять свое мнение о друге. С глухим рыком уткнувшись тому в плечо, он с надменными тоном интересуется: — Что, давно не трахали, сука? — Ага, уже как пару месяцев, — как ни в чем не бывало заявляет тот, отвечая максимально честно и морщась от неприятных ощущений, но такой ответ только ещё больше злит Генри и тот начинает двигаться увереннее. Патрик не виноват, что в последнее время люди в основном соглашались на отсос, или наоборот хотели, чтобы трахнули их. Боже, ему следовало хотя бы самому оттрахать себя, чтобы не мучиться сейчас, потому что Генри, видимо, был слишком туп, чтобы догадаться растянуть его. — С-смотри, не порви меня, уебок. Но он говорит это слишком поздно, чтобы Бауэрс одумался и хотя бы должным образом смазал член. Сначала Патрик чувствует жжение, сравнимое с полноценной болью, а затем ощущает, как по ляжкам стекает что-то теплое. Ну, обмочиться в этот момент он не мог, так что все очевидно. Зато неплохая замена для смазки. Генри либо ничего не заметил, либо этого и добивался, но Патрик в любом случае не чувствовал боль и попытки Бауэрса — что? изнасиловать его? — были довольно нелепы и с самого начала обречены на провал, поэтому он с удовольствием продолжает играть свою роль. — Сильнее, папочка, — с трудом проговаривает он, а затем выдает громкий хрип, стоит только парню зажать шею сильнее. Вот черт, Патрик должен хотя бы попытаться испытать удовольствие, но его тело отказывалось делать это с разорванным задом. Но теперь не удавалось даже говорить, чтобы отвлечь себя и лишний раз побесить Генри, и Патрик просто прикрывает глаза, полностью сосредотачиваясь на движениях. Он мог почувствовать каждую венку на возбуждённом члене внутри себя, услышать каждое причмокивание, стоило только Бауэрсу в очередной раз резко загнать член в дырку, и пошлый шлепок кожи о кожу, и только спустя какое-то время смог, наконец, ощутить, как волны удовольствия распространяются по телу. Собственный упавший член понемногу вновь начинает вставать, и Патрик выгибается до хруста в напряжённой спине, чтобы хотя бы таким образом заставить Генри попасть в нужную точку, и вскоре он этого добивается. Боль ощущалась с трудом и являлась для него чем-то вроде мифа, лишь легкие ее отклики блуждали по телу, зато вот удовольствие Патрик испытывал еще как. И сейчас на полную показывает это, довольно хрипя и поддаваясь худыми бедрами навстречу движениям чужого таза; собственно, все, на что он был способен сейчас. Против воли Генри расслабляет руку и из горла Хокстеттера вырывается громкий, хриплый стон. Он обожает чувство наполненности, то, как член скользит внутри. Любил сжимать стенки ануса плотнее вокруг него, чтобы сделать партнеру приятнее, а самому ощутить себя живым. Нравилось ему и быть желанным, а именно так сейчас и было. Даже если Генри убеждал себя, что это насилие, причем с целью наказания, даже если причинял своему другу боль, тот прекрасно понимал, как на самом деле Бауэрса вело от всего происходящего, о чем явно говорили его резкие движения и несдержанное рычание куда-то в плечо. Спустя мгновение Патрик чувствует, как на нем сцепляются зубы, и сам издает протяжный, полный желания стон, когда вспышка «боли» отраражается на нежной коже. Патрик настолько худой, что Генри даже ощущает твердость его кости, на секунду подумав, что при большем желании мог бы попросту ее прокусить. Вырвать из предплечья и вгрызться, проломить клыками, как истинный зверь. Он чувствует, что способен на это, чувствует власть и огромную силу, льющуюся по венам, и ему это дико нравится. Тяжесть внизу живота будто усиливается от этих самолюбивых мыслей, подстегающих самооценку парня взлетать до небес. Ни для кого не секрет, как Генри любит себя, ну, а Патрик был готов в любой момент согласиться с этим, просто потому что действительно так думал. — Урод, только не говори, что тебе это еще и нравится, — с отчаянной злостью вопрошает Генри, вздыхая раздраженно и немного смещая руку, попросту охватывая ладонью чужую шею, кажущуюся на фоне большой руки Бауэрса неестественно тонкой, и сжимет ее изо всех сил, начиная толкаться более быстро. Что ж, Патрику правда нравится. Странно, что его невосприимчивость к боли еще не раскусили, считая обычным извращенцем. И даже в ответ на то, как властно и с силой сцепляются на собственном горле чужие пальцы, с восторгом приоткрывает рот, глядя вверх и немного закатывая от всепоглощающего удовольствия глаза, в уголках которых выступают слезы. Он дышит с трудом, инстинктивно пытаясь захватить ртом воздух и заглотнуть его в ноющие легкие. Вцепляется пальцами в запястье Генри, царапая кожу короткими ногтями и тем самым стараясь отстранить от себя, больше неосознанно, чем действительно желая прекратить эту сладкую пытку. Патрик хрипло кашляет, натужно кряхтит, и с уголков губ скатывается слюна, вслед за ними по щекам медленно проходятся жгучие слезы из блестящих, красных глаз с лопнувшими капиллярами. Воздуха категорически не хватает, кажется, будто с каждым толчком Бауэрс сжимает руку все сильнее, борясь с желанием лишить Патрика жизни, которая сейчас в прямом смысле находится в его руках. Патрик весь такой тонкий, но в тоже время жилистый. Почти что хрупкий, сожми не так — и сломаешь. Но это, скорее, просто больные мысли Бауэрса, полностью отпустившего себя и сжимающего чужую шею в железных тисках, так, что потом на коже останутся алые следы, после постепенно переходящие в полноценные синяки. Под ладонью он ясно чувствует лихорадочное биение сонной артерии. Влажными от пота пальцами он ощущает жизнь. Будто бабочка, попавшаяся в ловушку, яро бьется крылышками о его ладошку, и на одной только силе воли Генри держится от того, чтобы не сжать ее в кулак. Чувствуя, как близок оргазм, Патрик из последних сил жмурится и весь сжимается, вырывая из уст Генри глухой стон. Сейчас он мог понять то, что испытывал Эйвери в тот день. Маленький младенец, который еще даже думать толком не умел, наверняка боялся смерти. Каждый боится. В глубине души и Патрик тоже, но вряд ли сам это понимает. Он выгибается, вжимается в стену грудью и откидывает голову назад, подчиняясь властной руке Бауэрса. Положение довольно неудобное и каждую клеточку его тела сковывает напряжение. Перед прикрытыми глазами мельтешат фейерверки, какие-то неясным цветастые фигуры и радужные плывущие мушки. В ушах все звенит, мысли смешиваются, остается только сладкая истома, что короткой, но яркой вспышкой проходится по всему телу, а когда этот бесконечный, и в тоже время до отчаяния быстрый момент проходит, Патрик наконец может вдохнуть полной грудью и широко распахнуть глаза, нехотя возвращаясь в реальность. Такие сильные эмоции он испытывал только во время оргазмов или издевательств над кем-то. Отголоски тех ощущений все еще заставляют тело мелко подрагивать. Дрожащей рукой парень проводит по животу, сжимая ткань футболки и чувствуя теплую жидкость. Та же самая сперма пятном расползается по стене напротив. Какое-то время он все еще ощущает толчки, слышит пыхтение Бауэрса, и слабо улыбается. Почему-то, но он чувствует себя таким усталым, — но до сладкой тяжести в груди довольным, — что если бы не руки Генри, теперь плотно обхватывающие бедра парня, и стена впереди, он бы точно свалился с ног. — Кончай уже, мистер справедливость, — с нетерпением заявляет Патрик, борясь с неровным дыханием. Он вспотел и дико устал. Хочет отдохнуть, но в тоже время не хочет засыпать, потому что знает, что после пробуждения отголоски приятных эмоций совсем исчезнут, а все произошедшее будет напоминать скорее сон, чем реальность. Патрикэтого не хочет. С явной неохотой отпускает от себя Бауэрса, когда тот тихо кончает и отходит от него, заправляя достоинство в штаны. Все еще чувствует его сперму внутри, и не спешит расслабляться и выпускать ее. Прикрыв глаза, Патрик упирается лбом в стену, и слышит, что Генри все еще находится рядом. Сбивчиво дышит, нерешительно переминается с ноги на ногу, а после, будто разозлившись на Хокстеттера, или все же на самого себя, плюет в землю рядом с ногами друга. — Забудь об этом. И никогда ко мне больше не лезь, блять. Я не гей, пойми уже наконец, — после этих слов слышатся удаляющиеся шаги. И Патрик не знает, от чего ему вдруг стало так тошно. Кровь на лице и внизу высохла, неприятно стягивая кожу. Он попытается вытереть ее или просто отковырять, но безуспешно. В конце концов, мерится с мыслью о том, что придется ковылять по улицам так, будто только что убил кого-то, или же наоборот, попал в руки маньяка. В одиночестве Патрик приходит в себя, в нем же и натягивает штаны обратно. Оно преследует его по пути домой, приветствует в коридоре пустого дома. Все еще рядом, когда он просыпается вечером с гадким чувством на душе, значения которого понять не может. И даже когда домой приходят родители, все еще не может избавиться от этого чувства. Но затем наступает новый день... И ничего в его сраной жизни не меняется. Одиночество все так же поджидает за углом.