Обже

Ни в коем случае не предавайся нескончаемой скорби над своим грехом. Барахтанье в дерьме — не лучший способ очищения. ©

Всё, что ему нужно знать, таится в складках постельного белья. В его светлых разметанных по простыне волосах теряются чужие руки. На теле появляется клеймо, а на потолке, над самой головой, за мельтешащей темной макушкой с бесчеловечными глазами напротив прослеживается полоска проезжающих на улице машин. Проблески жизни. Искусство игры света и чего-то ещё, едва уловимого. Он слышит тихий стук неподалеку, приподнимается на локтях, но не может определить, звук ли это капель по стеклу или того, кто играет с ним, вдруг резко поднявшись с постели и скрывшись за углом. Или играют с ним тени, растекающиеся по стенам в имитации черных капель? В темном небе за окном рассыпаны звезды, которые словно маленькие включенные фонарики в недосягаемости миллиона световых лет наблюдают за ним. Чимин вычитывает где-то, что если долго смотреть на усыпанное звездами небо, можно утерять смысл жизни. Чимин смотрит неотрывно, даже почти не моргает, чтобы его найти. Смысл этот. Ведь нельзя потерять то, чего нет. Огоньки за окном этажами ниже иногда влекут его выйти наружу. Чуть сильнее чем вчера, но не громче чем завтра. Зовут его к искусственому свету, и словно мотылек он вдруг подскакивает с места и рвется к ним всем существом, игнорируя мысли о том, что может и сгореть от их жара, вдруг на миг забывает обо всем остальном. Он снова появляется в зоне видимости. Куда отходил — непонятно, хотя Чимин догадывается, просто сейчас не до этого. Теперь он встаёт у проема позади и ждет, глядя, как Чимин оборачивает шарф вокруг шеи пару раз, словно это какой-то важный ритуал, который пока не стоит прерывать. «Пока» это, однако, длится недолго, и он подходит ближе, встает позади почти впритык, выдыхает куда-то в затылок. Чимин ощущает небольшое дуновение и мурашки, прокатившиеся по телу вслед за этим действием, чувствует его пальцы по краям шарфа. Одно движение, в котором сложно не заметить прилагаемую силу. Сложно не заметить факт того, что он стягивает ткань на его шее с такой силой, что не продохнуть. Мысли мгновенно разбегаются в голове, оставляя лишь панику в извилинах, пальцы рефлекторно скребут по шее, пытаясь оттянуть ткань от плоти. Страх вспыхивает и бьет по всем каналам чувств, рот приоткрывается в бессилии, но отнюдь не для того, чтобы выпустить звуки или мольбы, а попытаться глотнуть спасительного кислорода. Он хрипит, словно старик на издыхании, превозмогая слезы и сопли. И где-то среди разрывающихся взрывов в голове пытается обмануться наивной мыслью, что вовсе не ревёт сейчас, что по щекам это не ручьи. И вообще, сухие они, как и ладони, как и ветки, корни которых давно прогнили под землёй. Глаза закатываются, попытки сделать глоток остаются тщетны, хрип появляется на свет мертворожденным, задушеным, словно младенец еще во чреве матери. Остается только открывать и закрывать рот. Остаётся только ловить проблески света через веки. Оглушенный бессмысленностью, он испускает кряхтения, но уже не слышит их, уши заложило. Глаза же наконец раскрываются, игнорируя резь, и их приковывает к стоящей в ожидании смерти за его спиной. Только посмотрите, и она уже здесь. Когда подошла, точно неизвестно. Быть может, всегда здесь была, стояла невидимой фигурой в тени, а теперь вот проявилась. Чимин не сводит от неё глаз, зацепившись однажды, и наверное даже если бы захотел, не смог бы отвести или закрыть их сейчас. В голове пролетают знакомые некогда картинки, слышатся голоса и звуки. Как и говорят — вся жизнь пробегает перед глазами в последний миг, утрамбовывает слои и затягивает по итогу вместе с душой в воронку вечной пустоты. Или… Или что там ещё ему уготовано по сценарию? «Я» умирает прежде, чем успевает полностью родиться. Грустно, не правда ли? Правда? Чимин безнадежно сжимает чужие руки под своими ладонями, сильнее вонзая ногти в плоть. Ещё один рефлекс, ещё одна искра агонии на издыхании последних секунд. Он ведь не дурак, знает прекрасно, что «они» под его ладонями не знакомы со словом «пощада». «Они» только стягивают шарф на его шее сильнее, и Чимин отстранённо представляет, как еще мгновенье, и шея хрустнет от напора, кадык же, как в дурацких фильмах с реками крови, вывернется, будто локтевая кость под неестественным углом, и вылезет между костяшками позвонков, разрывая плоть изнутри, как Чужое, просящееся наружу. Картинки вырисовываются ярко и местами так смешно, что неволей на лицо просится больная улыбка. Кинофильм в голове продолжается, дополняя сюжет сочными подробностями того, как изо рта, вырываясь вместе с душой, брызгает кровь, а тело наконец обмякает, содрогнувшись в руках, не знающих прощения. Сотрясаются в своей последней конвульсии мышцы и затихают, застыв, словно сломанные часы, навсегда. В глазах, не прощающих ошибок, расплываются последние секунды. И всё это тоже так убого, жалко, и до того смешно, что рассмеялся бы, да сил нет, а свет, окружающий их в этот момент, такой неправильный. Такой неправильный, что тошнит. Последний миг вот-вот, и на пороге. Даже ближе, намного ближе, чем может показаться. Ты ощущаешь его, как живое существо, выдыхающее над самым ухом. Впрочем, по сути, так оно и есть. Короткие ноготки все впиваются в чужую кожу, желая оставить на память о себе следы-полумясяцы. Сказать — «помни меня». Помни, хотя бы то недолгое время, пока они будут заживать. Помни, что я был. Помни, что я любил тебя. Я любил… Она тоже становится ближе, при этом не делая бессмысленных шагов, просто сейчас она там, а теперь здесь. Неуловимы глазу её движения, но они есть. Она смотрит на него, как и он, провалами глаз выжигая последние искры к жизни, скрипит зубами, или чем-то похожим по звуку, затем вдруг демонстративно заносит острую как лезвие скальпеля косу, и должен бы наступить конец. Но этого не происходит, она заносит её лишь для угрозы, или предупреждая даже скорее — «я близко, еще немного, и тебе конец» Остановись. Свет теряется, вспыхивая редкими светлячками, и те шепчут о чем-то никчемном, о глупости и тупости. Какие-то дети в воспоминаниях бегут по дороге и говорят о рыбалке. Говорят о съеденных на днях конфетах. Какие-то люди треплют по макушке. Какие-то глаза смотрят долго и неотрывно. Всё смотрят и смотрят куда-то за спину. Застывшие на какой-то процент времени. Наверное, его собственные. Наверное, ещё одно разветвление сценария из его головы. Когда, казалось бы, не остаётся ни единого сомнения в собственном конце, сцены меняются самым причудливым образом, будто перевернули страницу с разрывающим слух шелестом в устоявшейся было тишине. Руки отпускают импровизированные поводья и он отходит от него, как от прокаженного. Позволяет стечь под свои ноги массой почти полудохлого содержания. Позволяет закашляться с водопадом слез, брызнувших из глаз, позволяет впустить в себя спасительный кислород. Дарит шанс на жизнь, если будет угодно так выразиться. Поползай ещё немного, человечек. Он отбрасывает темные волосы с глаз, молчаливо переступает через него, как через неодушевленный предмет, валяющийся по дороге, проходит на кухню к столешнице и шуршит там обертками от конфет. Тех самых, от которых самого Чимина так тошнит. Он не наливает себе чай, не пьет кофе, он не празднует и не скорбит, глотает воду прямо из кувшина, будто запивает таблетки торопливо, всё куда-то опаздывая. Затем разворачивается к обеденному столу, чуть подается корпусом вперед, и со стороны может даже показаться, что прихватило спину, но это вовсе не так. Темные глаза придирчиво разглядывают давно знакомую поверхность, он ведет по ней недоверчиво кончиками пальцев, брезгливо кривит губы и поджимает их. Чимин валяется в прихожей, пытаясь отдышатся. Вдох… выдох. Просто дышать, пока дозволено. Чуть не задушив шарфом, он демонстрирует ему свой отказ. Такой вот у него подход. Ни слова лишнего вслух, ни брани, ни криков, никаких лишних распинательств, сразу к делу. Наверное, чтобы поучительнее было? Нет, скорее потому, что так ему больше нравится. Ведь только через боль приходит понимание? Чимин кривится в лице ещё какое-то время, не в состоянии встать, шипит себе под нос. Сглотнуть скопившуюся слюну — и то больно, поэтому он слабо, еле-еле прокашливается пару раз. Брюнет все водит пальцами по скатерти с изображением недозрелых лимонов и тех, что уже совсем желтые. Он будто пытается отыскать на ней невидимые пылинки, поворачивает свою голову в его сторону, и тело Пака вмиг напрягается от чужого взгляда, как перед ударом. Он глядит на него с этим непонятным выражением лица, глядит на такого жалкого, сжавшегося там, на полу, в проходе парня. На Чимина, физически ощущающего в этот момент, как на его шее расцветают синяки. Он ждет, привычно, не произнося ни слова. Ему слова ни к чему. Он ждет, когда тот наконец закончит ломать драму, соскребет себя с ламината и подойдет уже к столу. Возьмёт гребаную тряпку и натрет поверхность до блеска, еще пару раз отполировав то, что и без того идеально чисто. Заученная схема, которую брюнет заставляет повторять, как ещё один будничный ритуал, будто надеется таким образом избавиться от изображенных на скатерти лимонов и веточек. Как-будто нельзя просто выкинуть её и купить другую, раз уж эта так не пришлась по вкусу. От усердного трения только стирается кожа на пальцах Чимина, но ему нет до этого дела. «Три сильнее, не прекращай» — говорят его глаза, говорит то, что живёт в их глубине. Чужие шаги никогда не замолкают, они звучат в голове Чимина, не переставая, день и ночь, словно тихое «тик-так» в циферблате часов. Неважно, дома или нет, неважно, чем он занят и где. Стук не утихает, неустанно следуя за ним по пятам, подкрадывается в сознание назойливым шумом, смешиваясь с не менее неугомонными мыслями. И что же мы имеем по итогу? Всё просто. Мотылек падает раз за разом, так и не долетая до света, а брюнет равнодушно соскребает его с земли и скармливает своему внутреннему ящеру. И если бы только это. Ящерица та меняется с течением времени, перевоплощается во что-то ещё, напоминающее все больше огромную змею. И вот уже в голове щелкают фисташками ещё одни тяжёлые мысли — ведь твари этой скоро нужна будет пища покрупнее мотылька. И чем же ты накормишь его тогда Чимин? Что ты сделаешь? Пальцы, подрагивая, неуклюже разматывают проклятый шарф, снимая его с шеи, в голове красной строчкой продолжают проноситься мысли — «как же ему дальше обуздать чужой голод? Где найти грызунов ему в пищу?» Кого еще он пожелает принести в жертву во имя внутренней услады? Чимин осторожно сглатывает, хоть это и больно. А разве он уже не догадывается? Маленький лицемер. Руки боязливо хватаются за гладкие стены, скользят по ним бестолково, без возможности зацепиться за что-то. В горле першит от поржавевшего в нем следующего выдоха и неуверенного последующего вдоха. От «его» цепкого взгляда, следящего за ним, словно животное за предполагаемой добычей, не спрячешься. И от шагов не убежишь. Тело бросает в дрожь, и не поймёшь, чем та вызвана. Сердце трещит на подобие разбитого стекла, расходится множеством трещин. Страх ветвями этих изломов подталкивает его в направлении кухни. Просит ползти быстрее, быть покорнее, для своего же блага. Всё во благо… Шепотки подсказывают не перечить ему, взять тряпку, достать моющие средства, и как хороший послушный мальчик натереть скатерть ещё пару раз, как велено. Натирать её так, пока он не будет удовлетворен. Вот только не уточняет никто, будет ли он вообще когда-либо доволен? Станет ли он менее жесток? Его личный надзиратель в жалких сантиметрах над душой, ему ничего не стоит вгрызться в него. В переменившемся выражении, в глазах, молнии теперь, не виданные раннее, и кто бы только знал, как Чимин боится их отблеска в потемневшем небе. Кто бы только знал, как он страшится того, что она сверкнет прямо здесь и сейчас в его следующем шаге, во взмахе беспощадных рук. Пугает даже не само действие, не ожидание новой порции боли, а то, на что будет направлена сила: Еще немного помучить? Или добить наконец? Неопределенность. Он пытается не смотреть ему в глаза в такие моменты. Кто бы только знал, как он слаб перед ним. Он недолго остается безучастным. Встает позади, прижимаясь к Чимину практически вплотную, и грубо толкает на эти нанесенные станками на заводе недозрелые и жёлтые лимоны на поверхности скатерти. Удар об стол напоминает по звуку отбитый умелым бейсболистом мяч. Чудо, как его череп еще не раскололся, словно орех под ударом молотка. Еще удар, чуть сильнее чем прежний, и бесконечный звон наполняет пространство, кислород изживает себя в першащем и без того горле. Брюнет же даже в лице не меняется, жёстко вплетает свои пальцы в чужие волосы и грубо дергает на себя, хрустнув одним из суставов в шее, а может и чем в треснувшем черепе заодно. Розовые локоны выпрямляются в его хватке, натянутые до предела они походят на струны. Брюнет ненавидит цвет его волос. Пак знает это, и отчасти сам же и провоцирует, не перекрашиваясь до сих пор. Скулит затем, как щенок, ощущая кожей чужое желание снять с него скальп, покрошить на крошки и разбросить по округе. «Жалкий мученник» — издеваются ко всему прочему собственные мысли, — «жалкий ты человечек». Чимин всё же кричит, или ему кажется, что он кричит, когда голова в очередной раз с силой влетает в тот самый отполированный до блеска стол. Он чувствует, как влажная струйка вырывается из рассеченной брови, мимоходом удивляется чудом не сломанному носу. Ещё одна маленькая алая капля падает под ноги, еще одна вползает под левое веко, искажая свет в невыносимо красный. Капли скапливаются и на подбородке, срываются на пол. Часто отскакивают от поверхности в безнадежной попытке вырваться и убежать, потянувшись было обратно, да так и остаются на месте, в заточении одной единой лужи. Из глаз стекают слезы, а может и кровь, а может быть и все вместе теперь. Грязь расползается по телу, по скатерти, по звуку неустанных шагов в паре метрах и ближе. Она, тоже тут. Скорее всего, и не уходила никуда. Стоит теперь в проходе и надеется, может, что сейчас ей «повезёт». Заточенная до блеска коса не останется без дела. Брюнет испепеляет и давит взглядом, словно он насекомое. Говорит каждым своим следующим действием, что Чимин сам во всем этом виноват. Во всем, что происходило «до», и будет происходить «после». Даже те же огоньки — его вина. Его, и ничья больше. Он не должен был вестись так опрометчиво, так тупо срываться с места в желании достичь искусственного света. Зачем оно ему? Что же ты делаешь, мальчик? Чимин не должен был забывать про то, кто он. Не должен был забываться и воображать себе, что он отпустит его без единого возражения. Что просто останется стоять позади. ОН. Кстати, а знаете, кто он? Этот его страшнейший кошмар и предмет больного обожания, как бы неестественно и безумно это не звучало? Его дыхание и приступ удушения. Всё и ничего. Так кто же он? Чимин никогда не назовет его по имени. Он его обже* и этим все сказано. Его извращенное жестокое обже, и этого должно быть достаточно. Ему достаточно, а как поймут это остальные, не так уж и важно. Кто эти «остальные»? Свет над их головой в этих маленьких ярких светильниках встроенных в навесной потолок, действует на нервы, и боль в опухших глазах становится невыносимой. Подсыхающая кровь стягивает кожу бурыми разводами. Хочется смыть её с себя, отдирая вместе с омертвевшими клетками кожи корку. Хочется смыть и себя вместе с ней. Отпустить эти противоречие и безысходность в слив, вместе с грязной водой. Ах, если бы. Брюнет опускается перед ним на колени, не замечая красных капель, впитывающихся в брюки, привычно грубо хватает за подбородок и крутит из стороны в сторону голову безвольно подчиняющегося ему Чимина. Рассматривает увечья, кривит свои идеальные губы, созданные для поцелуев, а никак не истязаний плоти. Опускает руки, поднимается, как ни в чем не бывало, и направляется в ванную. Оставляет Чимина смывать всю эту дрянь в кухонной раковине, и там же давиться слезами, если так уж приспичит навести дополнительной влажности. Только перед самым уходом намекает своим последним брошенным в него взглядом разобраться с недополированной скатертью, пока не вернулся. Оставляет призрачную надежду на что-то… Может, однажды дождаться прощения? «» «» «» Его длинные пальцы направляют смычок с точностью воды, стекающей вниз по ручью. Он будто и не дотрагивается до тонких струн на грустном инструменте, а рассекает воду, не потревожив общий поток. Звук словно исходит от него самого, перекрывая все лишнее, заставляет забыть о реальности и течении времени. О шагах в паре метров и ближе. О его беспощадных глазах и действиях, без единого слова вслух. Играет не инструмент, а душа, спрятанная под длинным пальто, несуразно висящими брюками, рубашкой оттенка переспевшей вишни с неглаженым воротником. Глаза музыканта остаются закрыты, и только трепещут чувственно под звуки плавного звучания длинные ресницы. Волосы цвета увядающих колосьев почти полностью скрываются под темно-коричневым, не цепляющим глаз беретом. Поглощенным мелодией зрителям не важен внешний вид музыканта, они приостанавливаются, застывают на месте ради музыки, зацепившей слух. Впитывают в себя течение, забываются ненадолго красивым забвением в непримечательной обертке. Звук продолжает литься, струиться, прорезая временные петли, и Чимин тоже застревает в одной из них, увязнув с головой. А не должен бы. Ну что же ты опять делаешь? Время течет, оно где-то существует, как густой мед медленно отслаивается от былой поверхности, уже не имеющей значения. Звезды на небе понемногу скрываются за тучами, и по телевизору ранее обещали грозу, а огоньки позади все гаснут один за другим. Если бы его сердце было цело, прямо сейчас оно раскололось бы снова, развалившись на миллионы мелких частиц. Оно распалось бы на части, со всеми тревогами и страхами, и скорее всего, Чимин умер бы в этот миг с улыбкой на губах, вслушиваясь в эти неописуемые звуки, исходящие от скрипки в умелых руках. Пак поверил бы в них, способных существовать в одном пространстве вместе с таким как он, так просто и красиво. И не заметил его, забыл напрочь о нём, стоящем неподалеку, наблюдающем может, как его тело медленно оседает на землю. Не заметил, как губы брюнета слегка подрагивают от злости и разочарования. Ведь тот так и не услышал ни единого звука, ведь слышать и чувствовать ему не дано. Сердца и души у него нет, а как же без них почувствовать музыку, услышать её откровение? Увидеть большее? Скрипач заполняет своей музыкой каждый закуток тяжёлого сознания, но даже он не способен играть бесконечно, и мелодия вскоре стихает. Глаза приоткрываются, смычок опускается вместе с упавшими по швам руками. Какие-то тени, стоящие было без движений, уже через секунду превращающиеся в живых людей, подходят поближе к незнакомцу и кидают кто пару купюр, кто мелочь в картонную коробку. Скрипач поднимает голову и едва уловимо улыбается им уголками губ. Чимин ловит одну из этих улыбок, задерживает в уме и неохотно отпускает. Задирает голову выше, к самому небу, и теряется в сплошной темноте. Сегодня обещают грозу, напоминает он себе, пора возвращаться. Нужно прийти до того, как брюнет постучится в дверь, пройдёт внутрь, игнорируя его присутствие, и первым делом направится на кухню, проверить скатерть на наличие лишь ему видимой грязи. Скрипач бережно укладывает скрипку в чуть потертый футляр отдохнуть, потуже затягивает пальто и, встретившись с ним взглядом, улыбается одними глазами. Если бы только сердце было цело, думает про себя Чимин, он бы тоже улыбнулся ему в ответ. «» «» «» Что-то шебуршит на потолке, и Чимин открывает глаза. Искать залетевшего в окно жука нет никакого желания, но тот продолжает действовать на нервы, вынуждая что-то предпринять. Полностью закутавшись в одеяло, оставив лишь островок для лица, он лишь слегка заглушает звуки и глядит в сторону окна. На капли, стекающие с той стороны стекла. Стучащие неустанно, требующие слушать, такие жадные до внимания. Он проходит в комнату почти неслышно, знакомо шуршит обертками от конфет и затихает ненадолго. Чимин не собирается притворяться, что спит, бессмысленно это. Матрас немного прогибается под чужим весом позади, но брюнет не спешит протянуть и тут же сомкнуть свои руки на его шее. Не спешит ударить или вытолкнуть из кровати, он лишь осторожно разворачивает его из одеяла, как куколку, и садится сверху в районе живота. Его глаз Чимину почти не разглядеть, а тот редкий отблеск, который получается уловить, схож со вспышками молнии или искрами от наэлектризовавшейся одежды. Они живут лишь секундой в полумраке и исчезают в тот же миг. Дыхание сохраняется, но идёт словно прихрамывая на правую ногу. Звук капель сопровождает и направляет беспощадные руки по одежде, снимают её с Чимина без труда. Те же руки скрепляют его запястья над кроватью, не привязывают, просто держат так, давят чуть погодя всё больнее, чтобы обязательно на коже остались синяки. Чимин только слегка кривится в лице, но молчит, хотя мог бы сопротивляться, мог бы оттолкнуть при желании, закричать. Так нет же. Ну что же ты? Он только вздыхает и подчиняется страху, вкупе с неизлечимым обожанием. Его ладони он прижимают к решеткам над изголовьем кровати сильнее и без слов предупреждает держаться за них самому. Не отпускать. Не совершать очередных ошибок. Слушаться. Капли бьют по стеклу все сильней и сильней. Чуть жёсткие пальцы скользят по шее с обманчивой нежностью, затем давят опять. Губы не целуют ни разу, зубы кусают однажды в плечо, почти разрывая ткань плоти, заставляют кожу вздуться и почернеть немного погодя. С прежней грубостью жесткие пальцы проскальзывают внутрь, минуя вялый пока член, и Чимин прикрывает глаза, сжимает свои пальцы на решетке сильнее. Он всего лишь должен потерпеть немного до лучшего звучания в происходящей действительности. Уж это-то он может? Он может быть послушным Слышится шелест обертки от конфеты, и под переговоры капель теряется еле различимый всхлип. Тело пронзает очередная боль, и такой боли будет ещё столько… Не беда. Страх, тревога, обожание, обреченность — все смешивается в одно единое и проходит вибрацией до кончиков пальцев на ногах, затем, словно отскочив от стены мячиком, возвращается тем же направлением обратно, изъедая по дороге остатки души и сердца. Темнота и она, стоящая у проема, смотрят на все это с отвращением, кажется. Как хорошо, что, по крайней мере, можно просто закрыть глаза. Можно же, да? Его берут беспрепятственно, жестко и долго, капли не замолкают ни на миг. По сути, это даже не секс, и не изнасилование вовсе. Более того, это не болезнь, не безумие. Нет. Это цемент между камнями. Заслуженное наказание в лице обже, не противопоставимое, на самом деле, истинной вине. Плечо горит отвлекая от мыслей, о доле той или иной равноценности. О вспышках, падениях и искусственных тканях, недозрелых и жёлтых лимонах, листках, нанесенных травмах. По обыкновению недовольный чем-то брюнет с шуршанием так и не убитой мошки, притаившейся на потолке, резко выходит из него. Со вспышкой неконтролируемой агрессии вдруг отрывает его руки от решётки и, не давая опомниться, тащит на кухню, будто надоевшую игрушку. Обертки шелестят под их ногами, словно рассыпанные по дороге листья поздней осенью. Пака мутит, и неудивительно, что и выворачивает, когда он бросает его животом на стол и сразу же подстраивается сзади, втрахивая лицом в медленно стирающиеся на поверхности краски. Стол ходит под ними ходуном, он дрожит всем существом, как и тело. Чимин задыхается в собственной блевотине, абсолютно не замечаемой тем, кто позади. Лимоны и лепестки на скатерти утопают в мерзости, мысли настаивают, что теперь ему уже точно не заслужить прощения. Дыхание давно сбито, распято и добито в падении. Дерьмо, да и только, иначе ни происходящее, ни его самого не назовешь. Чимин сам принимает все это, ни разу за все время не называя действия брюнета изнасилованием. Быть может, он и жертва, где-то в отдалённом понятии, быть может, он все же теряет что-то из виду. Быть может, он чудовищно ошибается. Может обже — это лишь оправдание? Возможно, на самом деле он одержим абьюзером? Мазохист? Да нет же. Всё вовсе не так, как кажется на первый взгляд. Переломано все, и давно уже в куче с соплями и кровью, но трагедии в этом нет, только расплата. И звук, точный стук, все никак не размывающийся фоном, остающийся прежним, как и должен. И пальцы на шее с последним глубоким движением задевают и уничтожают в хрипе, разжимаются в очередной раз и покидают, оставляя в грязи, которую он сам же и развел. Голое тело соскальзывает на кафель безвольной тушей, а глаза улавливают лишь закрывающуюся за ним дверь. Капли обсуждают его, ее же не видно. Отошла проблеваться? Морщась, Чимин пытается сесть. Непонятно, что в чем. То ли он в блевотине и крови, то ли она в нем. Стук и шаги. Капли и шелест. И звук совсем иной реальности вдруг отрезвляет, заставляя взгляд вдруг застыть на одной точке. Звук неописуемой красоты, исходящий от самого грустного инструмента на земле. Капли воды из-за двери ванной, или с той стороны окна — все неважно, все меркнет. Меркнет и боль, а с ней и его больное обожание, его самый страшный кошмар. И если бы только сердце было цело, возможно, в этот краткий миг оно забилось бы чаще. Или остановилось уже насовсем. ><><>< Скрипач играет все на том же месте, его музыка… нет, неверно, — его душа трогает избранных, притягивает, заставляет вслушиваться в свою исповедь. Чимин стоит в первых рядах, не шелохнувшись за все время ни разу. На скатерти дома осталась размазана кровь, и на кафеле под столом из затирки ее полностью не вымоешь. Когда он вернется, Паку придется выть и царапать решётку до сломанных ногтей. Шея под шарфом, и без того вся покрытая синяками, в этот раз, вероятно, переломится под шелест оберток, раскиданных по квартире. Она же будет скалиться, и нечто неисправимое, как награда за долгое ожидание, блеснет ей на радость. Сейчас бы задуматься об этом, направиться бегом домой и молиться, чтобы он не явился раньше. Сейчас бы не стоять столбом, а действовать, и Чимин действительно действует, только вовсе не так, как ожидалось даже им самим изначально. Что-то замедляет шаги. Музыка исчезает и люди расходятся по своим делам. В картонной коробке прибавляется пара купюр, по большему мелочь. Чимин стоит, наблюдая, как скрипач приседает на корточки, пересчитывая жалкие гроши. Видит, как один из волосков выбился из-под его берета. Пак подходит к нему ближе, и длинные пальцы застывают, сжимая одну из купюр, заметив нависшую над собой тень. Глаза у скрипача, как и его инструмент, с самой печальной красотой на планете. С самым больным откровением в мире. Чимин не бросает ему ни воны, ни тогда, ни сейчас. Только смотрит, любуется ещё одним мгновением звучания, слышного только избранным. Скрипач, кажется, пытается ему улыбнуться. А Пак пытается вспомнить — как? Как ответить ему тем же? Если бы только сердце было цело и принадлежало лишь ему. Если бы только той змее не нужна была пища, у него могло бы получиться. — Я уже видел Вас раньше, — низкий голос уничтожает дрейфующие мысли, а шарф на шее, кажется, давит даже без усилия чужой хватки. — Я уже приходил. Один из искусственных светлячков гаснет позади, и кто-то спотыкается, заворачивая за угол. — Я могу сыграть для Вас что-нибудь… — Не стоит, — перебивает Чимин. Огоньки позади теперь гаснут один за другим, возможно он уже наблюдает за ними, как и звезды, что отнимают смысл у тех, у кого он есть, если долго в них всматриваться. — Я… хочу показать тебе кое-что. — Что? — спрашивает парень, не обращая внимания на фамильярное обращение. Скрипка исчезает в футляре, засыпая до завтра, скрипач поднимается на ноги. Где же оно? Чимин не отвечает, скашивает взгляд в переулок между домами и кивает парню. Пойдет или нет? Тот, как Пак и предполагал, просто следует за ним, скрываясь от редко проходящих мимо людей, от огоньков, и даже звезд. Чимин надеется, что даже они, глядя с неба, не найдут их в том месте. Скрипач слегка приостанавливается лишь когда видит тупик, к которому направляется Чимин. — Кто ты? — спрашивает он наконец, вместо того, чтобы спросить «Зачем мы здесь?» Вместо того, чтобы развернуться и бежать уже от странного парня. — А кто ты? — в тон ему говорит Чимин, словно отвечать вопросом на вопрос уместно в этом случае, затем разворачивается и подходит к парню практически вплотную. Всё происходящее — выбор. Человеческая жизнь — это один сплошной выбор, из которого складывается вся дальнейшая судьба, если так будет угодно называть. Все эти стечения «да и нет» в прописи времени создают свой собственный почерк. — Тэхен, — немного растеряно выдает тот. Чимин вовсе не имя его спрашивал, однако ответ ему отчего-то даже нравится, или, точнее будет сказать, нравится имя, не так важно. Не время впадать в раздумья, поэтому он слегка толкает скрипача к стене и прижимается следом, будто такое поведение в порядке вещей. Может каждый так делает? Столь нагло лезет в чужое личное пространство. Нет, конечно. Но он и не «каждый». Снова этот момент. Момент выбора, когда можно оттолкнуть. Когда можно сказать «нет», можно выругаться, врезать и уйти. За все это парня никто не осудит. Но Тэхен упускает свой шанс. Он теряет из виду выход. По наивности ли? Глупости? Разве можно позволять такие вольности абсолютно незнакомому человеку? Разве не пора испугаться? Часто, когда люди глядя фильм доходят до подобного момента, начинают возмущаться, мол, да разве бывает такое? У парня что, совсем нет чувства самосохранения? Как может взрослый человек быть таким наивным дураком? Кто пишет все эти сюжеты? Кто знает почему, но это происходит. Происходит прямо сейчас, на самом деле. Тэхен покоряется моменту, порыву, искре, а может самой обычной малодушной слабости. Может ищет тепла, пусть и такого, непонятно откуда нагрянувшего, и еще неизвестно, что собирающегося забрать взамен. Кто они? Что это? Что там скрывается за темнотой неба? Чимин не дает себе лишних секунд усомниться, лишних секунд пойти на поводу у страха, подумать о нём, о последствиях. Он касается чуть приоткрытых губ своими, и когда его не отталкивают, захватывает их увереннее. Никакой сказки — только момент. Звучание чего-то иного. Необъяснимого, но манящего, отчасти манипулирующего над прежде постоянным в нём. Длинные пальцы скрипача неуверенно ложатся на его талию и скользят, не позволяя себе большего. Побаиваются ли? Или просто не верят до конца в реальность происходящего? Слова не имеют веса, и большее ему позволяет сам Чимин. Не отрываясь от губ, он находит его большие ладони на ощупь и прижимает их к своим ягодицам. Ничего схожего со смущением он не испытывает, да и отчего бы? Тэхен слегка вздыхает, не то удовлетворённо, не то удивлённо. Чимин не разменивается на долгие игры взглядом, оттягивает его голову от себя, ненароком смахивая с головы берет, и целует длинную шею, не укрытую шарфом, в отличие от своей собственной. Ладони на его ягодицах сжимаются чуть увереннее, и Чимин принимает это безумие, а совсем уже не момент. Он чувствует затылком его, брюнет находит их. Возможно, он видел всё и наблюдает дальше безмолвно. Чимин сам во всем виноват, он сам спровоцировал его на сулящую в ближайшем будущем жестокость. Он всегда виноват, только он. Пак намеренно не проверяет, попался ли на самом деле, или это лишь отголоски страха, превратившиеся в паранойю, говорят в нем. Отголоски обожания шепчут шажками, обже, которое он вдруг возжелал перекрыть чем-то, кем-то, у кого есть и сердце и душа. Чимин не прерывается, не мотает головой по сторонам в намерении узнать в одной из тени чужой силуэт, лишь ведет руками по пальто, раскрывает его, заползая глубже и массирует пах Тэхена через ткань. Ловит губами живой, неприкрытый за шелестом и всхлипом стон, пропускает через себя едва уловимым зарядом. Нет смысла надеяться на лучшее. Нет смысла пытаться взять все под контроль. «Сейчас» уже не существует. А он… Возбуждение скрипача, его собственное, пустой переулок и поглощающая их темнота в хрусте мусора под ногами из ближайшего бака — все это не так. Не хватает деталей. Все это лишь одна из станций в пути, но еще не конечная. Всё это не там, где должно быть. Чимин ненадолго отстраняется, разглядывает тяжело дышащего скрипача как в первый раз, затем льнет к нему вновь, попутно просовывает руку тому в брюки, помогает добраться до ближайшей станции и поправляет одежду. — Куда мы? — спрашивает Тэхен, отходя от случившегося, и скорее спешит за Чимином, вдруг выныривающим из переулка. — Мы… — Чимин хватает его за запястье, — ко мне. Что с тобой? Разве ты не боишься его? Он может быть уже там, поджидать их. Есть вероятность, что совсем не осталось времени, и лучше было закончить все в том переулке. Но, как и говорилось ранее, Чимин сам во всем виноват, и он снова делает это. Делает выбор? Совершает ошибку? Если бы только это сердце было цело и принадлежало лишь ему. Улицы и фонари с неясным светом, запах подгнивающего мусора, ступеньки у подъезда и холодная ручка остаются позади. Поезд движется к конечной. Легко открыв дверь, Чимин втаскивает Тэхена за собой и сразу же хлопает ей, запирая на все замки, как-будто таким образом можно отгородиться, и брюнет до них не доберется. Он игнорирует шелест так и не убранных оберток из-под конфет под ногами и на полках, на столе, повсюду. Он делает вид, что их нет. Скрипач тоже замечает их, оглядываясь вокруг, пытается спросить что-то, он ведь даже имени его не знает. Но не успевает вымолвить и слова, Чимин затыкает его поцелуем, дергая за рукав в сторону спальни. Направляет за тем, за чем они сюда и пришли. Оставляет свет гореть в коридоре, стягивает по дороге с плеч парня пальто и все остальное помогает стянуть, и на себе не оставляет ничего, кроме шарфа. Игнорирует попытки Тэхена стянуть и его, слегка хлопает по ладоням, когда они тянутся снова, толкает скрипача в плечо и падает вместе с ним на незастеленную кровать. Чимин не спрашивает разрешения в том или ином действии, не интересуется ролью Тэхена в сексе, какую он предпочитает позу и прочее, ни к чему это. Чимин по умолчанию выбирает быть снизу. Это никем не прописано, даже обже, это его собственный выбор, позиция, в которой при случае боль только острее. А значит, все правильно. Видно, как скрипач удивлен, когда парень не достает никаких подручных средств для растяжки, не требует натянуть презерватив, и сам его не натягивает. Тэхен снова хочет что-то спросить, но его вновь затыкают очередным поцелуем, и остаётся лишь осторожно придерживать Чимина ладонями, поглаживая, в то время как парень сам направляет его в себя, немного привыкает к размерам, медленно выдыхая, затем задает нужный темп. — Ты даже… — еле соединяя слова, снова пытается что-то выдать Тэхен. — Так больнее, мне это надо, — понимая, о чем тот, не скрывает Пак. Не стоит привыкать к его отсутствию, напоминает он себе. К её, тоже. Через какое-то время Тэхен пытается поменять позу, но Чимин не позволяет, желает, чтобы скрипач видел отблеск его глаз вместо потолка над головой. Вместо отблеска того, что видит обычно сам. Он видит привыкшим к темноте взглядом разметавшиеся по подушке грязноватые волосы скрипача, и чувствует удовлетворенность этим видением, а не очередное своё наказание. Он не видит глубины души, но слышит ее в каждом вдохе и выходе. Тэхен снова пытается стянуть с него шарф, длинные пальцы тянутся к шее, Чимин повторно хлопает по его рукам и вдруг хочет, чтобы скрипач разозлился. Чтобы он пришёл в бешенство, потому склоняется и намеренно больно кусает того в плечо. Тянет зубами кожу, сжимая плоть чуть ли не до крови. Тэхен ахает, звучно цокает, затем скорее рефлекторно сжимает его ягодицы сильнее, целует жёстче, отрывая от плеча за волосы на затылке, и на этом его злость потухает, как и не было. Немного растерянный в мыслях, предчувствуя скорый пик, Чимин, не смотря на это, заставляет парня жестко схватить себя за шарф и потянуть вперед, вызвав тем самым небольшое удушье. Небольшой скачок в напоминание. Чужие пальцы тут же разжимаются, когда Пак глубоко выдохнув перестаёт насильно удерживать их на шарфе. В глазах скрипача не один вопрос и лёгкая дымка от только что полученного оргазма. Сложно не заметить, что последнее действие Чимина ему не особо понравилось, но парень не спешит столкнуть его с себя, и Пак сидит так ещё какое-то время, восстанавливая дыхание. Он продолжает сидеть на нем, даже когда слышит, как в окно начинают стучать капли, шелестят обертки в коридоре и он останавливается на пороге позади, испепеляя его голую спину взглядом. Скрипач гладит Чимина по животу и по бокам, успокаивает, приглаживает выступившие мурашки. Его тяжелое дыхание портит стук капель по стеклу, и иногда они теряются на фоне. Чимин пытается сосредоточиться, но ничего не получается. Он уже в комнате. — Прости, — шепчет Чимин тихо, немного поломано и не совсем искренне. Слезает с парня и одним движением стягивает шарф со своей шеи, наблюдает за блеском чужих глаз, следит за снова потянувшейся к шее руке с длинными музыкальными пальцами. Потянувшейся прямо к разрисованной черным, чернее той окружающей их тьмы, напоминанием на коже. Не отмытая от крови скатерть — это полбеды. Съеденные без разрешения конфеты — не так страшно. Секс с уличным скрипачом — вообще пустяк. Даже появление брюнета в дверях — лишь известное понятие неизбежного. Но… — Кто это сделал? Этот вопрос страшнее всего. Его больное обожание и ужас трепещут громче капель и жучков на потолке. — Я. Глаза скрипача расширяются. Большие глаза, печальные, как и его инструмент. Глупые, как и его порывы. Наивные до лучшего, которое не случится. Поверившие в непонятно что, и так легко полетевшие на этот искусственный свет. На бесплатный сыр в мышеловке? Дурак. Тупой выбор, как не посмотри. Выбор, один из миллиона других, только за этот, все же придётся заплатить, и немало. Он слишком близко, из этой комнаты не убежишь, из окна не выпрыгнешь. Двери заперты. Брюнет не теряет времени, пристраивается позади него, прогибая матрас, а скрипач охрипшим голосом шепчет: — Зачем? — Это всё моя вина. Это «Я». я Я Я Это «Я» приходит к нему в далекий темный день. Всё, как обычно, тянется оттуда, из прошлого. Человек вытягивается постепенно, лепит себя из всего, что было. Кто-то делает это осторожно, кто-то не особо. Создаёт себя из всех, кто был, что сделал, что было сделано самим, или не было. Всё идёт в расход. И в истории Чимина тот день — один из многих, казалось бы. Еще одна ночь, в которой он, еще мальчишкой, подкрадывается на кухню и, пока никто не видит, ворует конфеты с верхней полки, ненароком ударившись об дверцу плечом. Обертки шелестят одна за другой, он теряет им счет, не прислушивается к посторонним звукам, замечает краем глаз лишь огоньки машин и фонарей за окном. Не замечает мать, вернувшуюся с вечеринки раньше обычного. Не слышит в этот раз её шаги. Она застывает на пороге и слегка ослабляет шарф, намотанный на шее в несколько слоев, прежде чем испугать резким вздохом воришку Чимина, наконец обозначая этим свое присутствие. Она кажется усталой и сердитой, на полу валяются обертки, и на ее любимой скатерти с недозрелыми и жёлтыми лимонами на столе их полно. — Сколько раз я просила, не трогать конфеты, — говорит она сквозь зубы, хмуря лоб, и ее можно понять. Ладно бы это было в первый раз, или даже во второй, но это происходит постоянно. Чимин совсем не учится на ошибках. Он просто хочет конфеты перед сном и набивает ими живот, пробираясь среди ночи на кухню. Не смотря на все предупреждения матери, шелестит обёртками в темноте. Не слушается, не бывает послушным. Он просто обожает это чувство, вкус достигнутого, и сегодня так же. Должно было быть. — Я… — вырывается против воли. — Ты виноват, и будешь за это наказан, — говорит она строго, не дослушав его глупые оправдания, если таковые имелись. Затем отрывается от косяка и направляется в его сторону на подкашивающихся ногах, с которых даже не удосужилась стянуть розовые туфли на высоком каблуке. Все что происходит дальше больше походит на непутевую сцену из фильма про несчастный случай, или чего-то вроде «Пункта назначения». Мать громко охает, поскальзываясь на разноцветных обертках из-под конфет, а Чимин, подскакивая и пытаясь помочь ей удержать тело на месте, рефлекторно хватается за взметнувшийся в воздух край длинного шарфа, но делает этим только хуже. Дёргает слишком резко, перекрывая тем самым воздух. Её судорожно трясущиеся пальцы перемещаются на шарф, стянувший кожу, ещё через секунду сворачивается шея, и голова со всей силы влетает прямо в ее любимую скатерть с лимонами и листочками, расстеленную на столе. Громкий стук. Хруст. Тусклый свет на навесном потолке. Искра, напоминающая удар молнии, слепит на пару секунд и заглушает все посторонние звуки. Слышится гром вдалеке и за окном, словно так запланировано, начинается дождь, которого сегодня не обещали. Кровь на скатерти, её тело тяжёлым грузом безвольно сползает на кафельный пол, полный блестящих оберток. Закатившиеся глаза смотрят прямо на застывшего в ужасе подле неё Чимина. Прямо на то место, где должно биться сердце. Смотрят на кого-то позади него. На кого-то, кто вскоре родится из обожания и страхов, из последствий мозаики этой ночи. «Ты виноват, и будешь за это наказан» — звучит в его голове вместе со стуком и шелестом оберток. Все время, что его заверяют, что это был несчастный случай, все время, пока его «я» переступает порог каждого следующего года и мутирует, деформируется под знакомого брюнета, растущего вместе с ним в отражении, только не перекрасившегося, в отличие от него, в розовый, оставшегося в естественном цвете, неизменным брюнетом, тем самым, что непослушный мальчишка. Обожанием и кошмаром его «я». — Я, — повторяет Чимин, и его грубо переворачивают на живот, заставляют встать на четвереньки, схватиться за решетку у изголовья кровати, молча слушать капли дождя. Шелест оберток, раскиданных вокруг. Хруст суставов и предсмертные всхлипы. Собственное «Я» наказывает сполна, оно право всегда, и сейчас наказание намечается ещё страшнее, ведь Чимин посмел вспомнить о сердце, которое ему даже не принадлежит, почувствовать музыку, возжелать душу. Его накажут не за секс с незнакомцем и все остальное, а за то, что на какое-то время позабыл о вине, неустанном наказании, преследующем повсюду. «Я» бьет его головой об стену, об стол, бывает, и об кафель. «Я», то «я», у которого сохранились тёмные волосы естественного оттенка, и есть неустанный шелест оберток от обожаемых прежде конфет и капли за стеклом. «Я» — неустанный надзиратель и палач. «Я» — каждый синяк и порез на теле. «Я» — удушье и трусость в шансе на последний глоток. «Я» — свой не признаваемый насильник, любовник и ужас. Источник обожания и самый страшный кошмар. И это «Я» делить его с кем-то ещё не намерено. Это «я» не знает пощады. «Я» должно наказывать его и дальше. Скрипач садится на кровати и дергает его на себя, отдирая пальцы от решётки. Наивный, глупый парень с самыми печальными в мире глазами. Видимо, он тоже не особо нормальный, может и отсталый чуток, потому реагирует именно так. Кто-то другой на его месте уже давно бы засобирался, прежде огрев клеймом «сумасшедший» и даже врезав на прощанье. Не стал бы мешать Чимину себя наказывать и убежал уже, куда угодно, только бы подальше от него. Кто-то, кто не такой идиот с самой прекрасной по звучанию душой, виданной Чимином, сделал бы выбор мудрее, или просто быстрее решил, и был бы относительно прав. Тот самый мамин шарф, позже стащенный им из её вещей, однотонный такой, темно-зеленый, сейчас оказывается намотанным в пару оборотов на шее Тэхена, глядящего на него с какой-то необъяснимой, чуть ли не собачьей преданностью. Потяни поводья посильнее, надави, удержи, и на этот раз виноват будет не один Чимин, но и сам скрипач. Выбор — помните ведь? Задушить, не струсив, или дать шанс на последний глоток — вот это уже, правда, выбор только одного Чимина. Это, правда, выбор, как он есть. — Я… — почему-то всё ещё совсем не препятствуя ему, не отталкивая, начинает Тэхен. Парень, зря ступивший на этот обреченный путь чужой истории. Очередная с его стороны глупость, похоже, — тоже виноват… В чем? Тоже извратил свое «я»? — И все за стеклом, каждый из них виновен тоже, — в глазах его блеск, но Паку такой совсем не знаком. «Что же сделал именно ты?» — крутится в голове. «Тебе ведь интересно?» — догоняет следом звук одной из капель. Он дышит ему в затылок, восседая позади, и ждёт, когда Чимин затянет шарф на чужой шее в подобии беспощадной петли сильнее. Когда кожа заплывет в синяках, а глаза расширятся в ужасе, не принимая конец. «Я тоже виноват», «я такой же» «все виноваты в чем-то» и прочее, разве способно изменить вполне ясный конец? Или что должно случиться? Он выйдет из комнаты и не вернется? Обертки перестанут шелестеть? Человеческое «я» умирает прежде, чем успевает полностью родиться. Помните? Выбор же поворачивает исход любой истории. И сейчас Чимин разжимает пальцы, с силой сжимающие шарф на длинной шее. Но не слишком ли поздно? Зачем? Думает, это «Я» можно подчинить? Разве он этого хочет? Или лишь желает узнать, в чем этот парень виноват. А после, может…

То самое, настоящее обже, ему ещё только предстоит обрести.