Котаро Бокуто

      «Приходи скорей!»       Кейджи сверяется со списком, заглядывая в пакет: ёлочные шары, мандарины, закуски, газировка. В рюкзаке зубная щётка, подарок, сменное бельё. Он сделал домашнее задание на три дня вперёд, отпросился у родителей и принял душ — дважды.       Что может пойти не так?       Всё.       Бокуто-сан непредсказуемый. Если бы он был тайфуном, срывал бы крыши зигзагами и кривыми пентаграммами, попадая в зону высокого давления случайно.       Когда спустя полтора часа давки в переполненном метро он стоит под дверью, вспоминает, что забыл зарядное устройство. Но не ехать же из-за такой мелочи домой? И Кейджи нажимает на кнопку звонка. Бокуто открывает тут же, словно ждал под дверью.       — Ну наконец-то! Я так соскучился, — он тянет за руку, заключая в объятия. Кейджи тонет в его запахе и тепле бесконечные две минуты, потом над ними взрывается хлопушка.       — Happy Christmas, голубки!       Куроо ржёт без зазрения совести, не догадываясь, что только что нажил кровного врага. Ведь они с Бокуто даже не поцеловались.       Акааши разжимает пальцы, пакет падает на пол, из порванного шва катятся мандарины. Бокуто подбирает их и как ни в чём не бывало швыряет Куроо, уже занявшему позицию на условной базе возле столика с закусками.       Бокуто — самовлюблённый дурак. Почему Кейджи не замечал этого раньше?       Он мысленно прокручивает прошедшую неделю, потом месяц, весь год с самого апрельского вечера, когда Бокуто признался ему, и сотни обидных мелочей, вроде трёхчасового опоздания в кино или неугаданного сорта мороженого, впиваются маленькими ржавыми иголками под самые ногти.       Кейджи скребёт пальцами по бархатистой подушке, на которой сидит, помогает плохо. Шум и гомон оглушают, чужое веселье раздражает.       А ведь это их первое Рождество вместе!       — Так мы и вместе! — Бокуто наваливается сзади, лезет пальцами под толстовку. — Разве мы не вместе?       — Мы не вдвоём, — Кейджи шлёпает его по руке — щекотно. И неловко, все смотрят.       — А ты хотел вдвоём?       Кейджи хотел. И хочет. И это желание так сильно свербит внутри, что сводит горло. Кейджи стискивает упрямо губы, отворачивается, вроде как достать из кармана телефон.       По шее мажет дыханием: «Извини». Секунду или две, но кожа в том месте горит, хрустит, липнет к пальцам, и губы тащит в улыбку. Кейджи искоса отслеживает кульбиты своего парня по маленькой комнатке и, поймав обещающий взгляд, чуть заметно кивает. А тот раздаёт разломленные на пахучие дольки мандарины, оставляя за собой звонкий смех и конфетный шорох.       Котаро Бокуто — щедрый. Слишком щедрый, иногда Кейджи боится, что ему не хватит.       Бокуто, словно читает мысли или чувствует на уровне химических реакций, тяжело плюхается позади. Он одним лёгким движением подтаскивает к себе за подушку и проходится пальцами по животу. Потом ладонью, поверх одежды, отвлекая громким уханьем в унисон с последним корейским хитом, и когда Кейджи расслабляется, откидываясь на него, заводит руку под футболку.       Они же не могут прямо здесь, на глазах их друзей? Или могут? Кейджи не хватает данных, чтобы просчитать последствия, и он прячется за невозмутимой миной, очищая попавшиеся под руку мандарины до истекающей соком мякоти. Бокуто подобная реакция не смущает, он настойчиво шарит под одеждой, успевая одновременно пить через трубочку газировку, спорить с Куроо и давать ценные указания Хинате, собирающего осколки им же разбитого ёлочного шара. Но самое ужасное — и обидное, что Кейджи на самом деле нравится, он жмётся сам, ёрзает на пятках, отводит руку назад, воровато касаясь в ответ. В какой-то момент, кажется, сразу после дележа клубничного бисквита, он ловит на себе взгляд Кенмы.       А потом понимает, на что смотрит Кенма: мягкие спортивки топорщатся не там, где следует, обличая стояк.       — Бокуто-сан!       На окрик все оборачиваются. Кейджи цепенеет посреди комнаты в нелепой позе, а Бокуто с улыбкой тащит за руку. Спину обжигает десятком насмешливых взглядов, в голове так и зудит: смотрят-смотрят-смотрят, все смотрят на них и догадываются, почему они так спешат!       Бокуто заталкивает в ванную комнату раньше, чем Кейджи додумывается до массового стирания памяти.       — Я закрыл дверь, — он оборачивается с щелчком щеколды. Смотрит так, что Кейджи чувствует себя голым и с бесстыдно раскинутыми ногами.       И вот где-то между нахальным прищуром и обещающей улыбкой Кейджи терпит катастрофу. Мозг лихорадочно просчитывает масштабность разрушений и человеческих жертв, тело реагирует вопреки аналитическим данным, расспластываясь над раковиной в бессмысленно-пошлой позе.       — Кейд-жи, — с придыханием произносит Бокуто, наклоняясь следом, весь такой красивый и возбуждённый, что хочется кричать!       Кейджи не кричит, вернее, кричит, даже повизгивает, но далеко внутри, гася звуки в узкой трубке спазмированной гортани.       Тесно: в груди, комнате, всём мире, даже собственных мыслях. Бокуто везде, он как вода. И нет другой такой же сокрушающей и всеобъёмлющей стихии, вот и Бокуто заполняет пространство, мысли, желания, по самое горло, невидимую кромку, так, что не вдохнуть.       Кейджи и не дышит. В спину впивается кран, в бедро край ванны, но подобные мелочи больше не стоят внимания. Потому что они целуются, по-настоящему, как Кейджи видел в кино и манге, и язык Бокуто толкается в дёсны и щёки, а по подбородку сочится слюна.       Кейджи жмурится.       Так темно.       В темноте можно без зазрения совести засунуть руки в штаны Бокуто, что Кейджи тут же и делает. И сжимает, как мечталось долгими бессонными ночами, его крепкую задницу.       — Уху, — Бокуто ухает тихонько, перехватывая под задравшейся футболкой, и его липкие ладони ложатся на кожу горячими утюгами. Он сопит в сгиб шеи, нежно целуя то кадык, то ключицу, пока на прикосновение колена не впивается зубами.       — Акаши, — он сглатывает вместе со слюной слоги, поднимая ошалелый взгляд. Сносит, как цунами. Кейджи давит коленом сильнее, проталкивая ногу между его бёдер, руками фиксирует за задницу, не давая пространства для маневров, и Бокуто не остаётся ничего другого, кроме как насаживаться на злополучное колено, чтобы потереться пахом.       — Давай без одежды.       Кейджи скорее чувствует, чем слышит, и кивает заторможенно, тщетно пытаясь сфокусировать взгляд. Бокуто отстраняется, стаскивает шорты и трусы неловкими движениями. Он смотрит куда-то в сторону, мимо, растерянно соскребая пальцами красные пятна с шеи. Кейджи же таращит слезящиеся глаза, чтобы не пропустить ни единого сантиметра обнажённого тела.       Конечно, он видел Бокуто голым и раньше. Они даже пару раз торопливо ласкались в душевой после матчей, но чтобы вот так: крупным планом и в первом ряду, это у них впервые. И он завороженно следит, как сокращается на выдохе поджатый бледный живот, как расправляются после мазнувшей ладони жёсткие волосы в паху, как в отверстии на яркой головке раздувшегося члена скапливается прозрачная капля, как она нехотя стекает вбок, и как набирает скорость, съезжая вдоль тугой вены.       — Тебе помочь? — Бокуто игриво толкается бёдрами, очередная капля срывается вниз, пропитывая ткань штанов. Кейджи медлит, происходящее кажется сном, тем самым, после которого вскакиваешь с мокрыми трусами, и вскоре штанины украшают с десяток тёмных точек. Отстирать смазку будет трудно, вяло мелькает здравая мысль, но её быстро поглощает сонм телесных ощущений. Кейджи невольно подаётся назад в поисках опоры, Бокуто, довольный реакцией, стискивает в кулаке их члены, надрачивая медленно, но сильно. Он наклоняется, придавливая весом, горячая грубая ладонь проходится резче, порой останавливается в самом низу, и тогда Кейджи теряет весь воздух, выходящий с гортанными стонами. Когда Бокуто ласково оглаживает головку, прижимаясь тесно-тесно, Кейджи теряет сознание, по крайней мере, всё вокруг мутнеет и бледнеет, и с каждым разом это ощущение глубже и ярче, пока в какой-то момент не прошивает сладостной судорогой.       Становится тихо.       Потом глухо хлопают далёкие фейерверки; в сжатой ладони хлюпает сперма. Кейджи скатывает её между пальцев, не в силах отнять головы от чужого плеча.       — Кейджи-Кейджи-Кейджи, — шёпот тянется вдоль мокрой шеи. Бокуто вздыхает особенно довольно и зарывается носом в волосы на виске, и от этой нехитрой ласки внутри переворачиваются то ли кишки, то ли булыжники.       — Хей! — Куроо скребётся в дверь. — Мне очень надо!       — Нам нужнее, — беззаботно отмахивается Бокуто, и в его глазах вспыхивают квазарами сотни сиюминутных желаний.       Куроо мелочно вырубает свет, но в этот раз Кейджи его прощает.       У него тайфун, цунами, пробой кислородного баллона и парад пингвинов в тирольских шапочках одновременно и в тесном замкнутом пространстве. И имя всей этой катастрофе Котаро Бокуто.       Его Котаро Бокуто.