чернилами истерзанной души.

раз два три не досчитал до десяти а тебя уже нет

«Дорогой Майк Уилер, Я хочу поставить точку, потому что запятые и многоточия уже сдавливают мне горло. Я решил освободить тебя от участи тирана, которой ты был удостоен, когда день за днем отвергал то, что пыталось вырваться со дна моего затопленного сердца. Видишь во мне жертву, ха? Я тоже считал себя ею. Мама говорит, новый город – новые возможности. Знаешь, может она и права. Может это начало моей новой главы? Может мне следует не просто закрыть предыдущую с кисловатым названием "Майк Уилер", а стереть ее бесследно? Как считаешь, сколько я смогу прожить, ни секунды о тебе не думая? Неделю, может всего день... а может лишь эту жалкую секунду? Должно быть, ты решил, что ты незаменим, когда закрывал дверь передо мной, уходя под руку с Джейн. Я ведь прав, так? Ты думал, я буду стоять там, на пороге, как преданный пёс, и ждать, пока хозяин вновь раскроет свои объятия ради очередной порции утешения. А я ведь ждал... Идиот. Слышал ваш заливистый смех, видел ваши переплетенные пальцы, что казались кусочками пазла, который не составило труда собрать, но который все же сложился в неплохую картинку. И я ждал, что однажды ты вспомнишь: прямо за твоей спиной отчаянно надеется, что ты обернешься, твой лучший друг... лучшее, что ты когда-либо выбирал... заметь, это сказал ты — не я — тогда, в сарае. Я слышал, Майк. Я это слышал. А ты, видимо, оставил эти слова там, во мраке, позволил поглотить их теневому монстру, освободив себя от мнимой обязанности передо мной. Ты был для меня всем миром, Майк. О, как же наивно было полагать, что я был всем для тебя. И знаешь... Мне надоело. Каждый день слушать, как ты названиваешь Джейн, пока она прячется в своей комнате. Дай угадаю, ты ни разу не вспомнил обо мне, верно? Я ведь постоянно рядом с ней, с девушкой, которая превзошла меня перед тобой во всем. И я слышу, как она смеется тебе в трубку, кажется, до слез. Но ты даже не находишь минуты узнать у нее, как поживает твой когда-то лучший друг... Так похоже на тебя, Майк. Зачем я пишу все это? Не знаю. Ведь я никогда не заверну этот помятый с краев и чуть испачканный каплями краски лист в конверт, не напишу на нем твой адрес, что впечатался мне в изнанку памяти, и не опущу в почтовый ящик, подобно кораблику, что мы с тобой когда-то в детстве пускали по ручью. А все потому что эта точка... точка, которую я так хочу поставить, уничтожит меня. Я не могу тебя отпустить. Да, хоть ты и превратил мое существование в ад, мне надоело больше не ощущать тебя рядом, не слышать твой голос и смиренно ждать, когда мы снова встретимся. А может осталось недолго? Кажется, недолго... Я это чувствую. Это пятьдесят седьмое письмо для тебя, Майк, которое никогда не увидит своего адресата. Должно быть, я схожу с ума, раз считаю их, хах? В таком случае... в пятьдесят седьмой раз: Я люблю тебя до потери рассудка. Твой навеки, Уилл Байерс.» — Дорогой, можно? – в дверях появилась Джойс, она ступала медленно, практически бесшумно, точно приведение. Хотя в давящей тишине, которая поселилась в этом доме три месяца назад, можно было подумать, что здесь и в правду не живут люди, только призраки их воспоминаний. — Чем ты занят? — Пишу, — Уилл согнул исписанный лист бумаги пополам и бережно провел по нему исхудавшей ладонью. — Снова Майку? — у Джойс дрогнул голос. Она все также, не издавая ни звука, подошла к сыну и прижала его к себе так крепко, слово он ускользал от нее, рассеивался в воздухе, пропитанном отчаянием. — О, дорогой... Прошло уже три месяца. Может, пора отпустить его? Уилл будто не слышал последней фразы. Слова давались Джойс трудно. Она не знала, что именно нужно сказать, чтобы не вызвать у мальчишки новый приступ гнева и не разбить в конец его давно идущее трещинами сердце. Уилл пишет Майку письма, аккуратно складывая их в ящик стола. Иногда он пишет о том, как ему больно, иногда просто рассказывает о прожитом дне. А Джойс лишь прячет подступающие слезы, не понимая, как облегчить ношу сына. Майка Уилера нет в живых уже три месяца. Его жизнь оборвалась резко, страшно, несправедливо. Авария, в которой не было виноватых, поставила жирную точку в истории парня, всего лишь направлявшегося навестить подругу и мальчика, которого он любил всем сердцем, но которому боялся в этом признаться. Да, судьба не оставила ему ни запятых, ни многоточий: Майк Уилер мертв. Джейн беспрестанно плачет, не находя в себе силы держаться. Потеря человека, который был для нее единственным оставшимся лекарством от хронической горечи и нещадного оиночества, сломала ее. А Уилл продолжает писать письма. Потому что для него случившегося никогда не было. И Джойс не знает, что в конечном итоге больше искалечит рассудок ее сына: неизбежное принятие того, что парня, являвшегося смыслом его жизни, больше нет, или это отрицание ужасной трагедии в попытке спрятаться в жалком мирке иллюзий. Байерс вздрогнул, когда давящая тишина нарушилась трелью телефона. Он поднял глаза на мать. Уилл услышал, как Джейн взяла трубку и воодушевленно произнесла «Привет, Майк», тут же рассмеявшись. — Она снова хохочет в трубку. Почему Майк звонит только ей? — монотонно произнес мальчик. — Я пытался с ним связаться, но на той стороне — тишина. Это странно. Чем же я его обидел, если он ведет себя так, будто я для него мертв... — Уилл, милый, — Джойс провела дрожащей рукой по растрепанным волосам сына. — Джейн по-прежнему сидит в своей комнате. И телефон... Я отключила его пару месяцев назад. Он не может звонить. Байерс безразлично перевел взгляд на окно перед собой. На улице было серо и мокро. Ноябрь считал последние вдохи природы, прежде чем дать ей беспробудно уснуть. «Значит, телефон не работает», подумалось ему, «нужно будет написать об этом Майку в следующем письме...»