И ты не кури

- Аааааааааа! - с диким воплем Австрия вылетел из своего кабинета, пнув любимую дверь так, что та с невозможным грохотом ударилась о стену и по инерции чуть не пришибла выходящего следом. Положение спасла нога в тяжелом армейском ботинке, отправившая вышеозначенную преграду, с трудом удерживающуюся на косяке после первого раза, в новый поцелуй с прикрытой обоями штукатуркой до встречи с чужим носом. - Родерих, любовь моя, куда же ты?! Нам с тобой нужно столько всего сделать! Представь, ты и я, поедем на белоснежных в серое яблоко лошадях по благоухающим полям, вдыхая сладчайший аромат луговых цветов, собирая их в разноцветные букеты и плетя венки из маков и ирисов. А потом, - о, это будет просто восхитительно! - твое животное встанет на дыбы, но я, храбрый принц без страха и упрека, спасу тебя от погибели и украду пленительный и томный поцелуй с твоих сахарных уст, моя королевна! Австрия, тебе пойдет платье...С пышным и длинным подолом, кринолином и корсетом, ты уже видишь, как я буду помогать тебе взбираться в седло, верно? - воодушевленно вещал Пруссия, устремившись к старательно улепетывающему от арийца Эдельштейну. С каждой новой деталью предполагаемого наряда австрийца алые глаза альбиноса блестели еще ярче вкупе с растягивающейся до ушей и дальше, так что создавалось ощущение, что уголки сойдутся на затылке, немного маниакальной улыбкой, в то время как аристократ наоборот мрачнел все хуже и хуже и набирал скорость, надеясь преодолеть длинный коридор, отделяющий его от спасительного выхода, быстрее прусского агрессора. Этакая обратная пропорциональность. - Уйди от меня, нечистая! Чур,чур,чур меня! - музыкант понимал, что некогда услышанная от России на одном из саммитов фраза вряд - ли поможет против разбушевавшегося фантомаса в наглой роже Байльшмидта, но надежда, как известно, идет за веревкой и мылом последней. Впрочем, Брагинского тоже можно понять - сидит себе человек тихо - мирно, никого не трогает, смотрит в стену, выслушивая чей - то план неизвестно чего, и тут эта самая стена неожиданно начинает шевелиться и голосом Канады соглашается со словами братца Америки. Ну и как после этого Иван должен был реагировать? Спасибо, хоть кондратий не схватил, закаленные сорокоградусной водк...Сибирью нервы спасли. И сейчас Австрия самоотверженно пятился назад по коридору, сотворив из указательных пальцев крест. Безуспешно, ибо ни мантра про какого - то неизвестного чура, ни святой символ не брали Гилберта, несомненно принадлежавшего к этой самой "нечистой". Не то чтобы Родерих был так уж шокирован поведением красноглазого...он готов был пешком добираться до Луны или отобедать у Англии, не так важно. Такой Пруссия доводил до нервного тика на все конечности и заставлял уверовать в бесов, леших, зеленых человечков и прочих неопознанных наукой субъектов, так как страной, настоящей или бывшей не важно, альбиноса сейчас назвать было страшно. Эдельштейн привык к манере арийца врываться без приглашения: Байльшмидт мог как обычно бесшумно подойти сзади и крепко обнять, сбивая с ритма прекрасной симфонии, мог возмущаться и самодовольно и нахально воспевать собственную персону, мог мягко, но требовательно целовать, сводя с ума шальными прикосновениями. Но к этому австриец привык. Это австриец любил. Сейчас же хотелось банально забраться под диван - авось, не заметит, а лучше - отыскать хотя бы одну из многочисленных нычек лизхеновских сковородок. - Ихихи, ксе - ксе - ксе, а лучше мы отправимся на прогулку по парку и будем собирать первые листья с земли и целоваться на скамейках, кормить голубей с рук, - продолжал тем временем Гилберт, подбираясь к главному составляющему своих планов и не забывая все время прерывать прочувствованную речь странными похихикиваниями. Аристократ же пятился назад, молясь небу, чтобы на его пути не возникло взбугрившегося ковра или какой - нибудь валяющейся на полу вещицы, способной отправить мужчину навстречу прохладному паркету. Ладонями он опирался о ребро стоящего у окна столика с цветами. Все вероятные причины, мягко говоря, странного поведения прусса отметались лихорадочно соображающим разумом. Алкоголем от него не пахло, да и курить альбинос бросил два века назад. К тому же, не действовали на него так сигареты никогда. Наркотики...Очень сильно вряд - ли. Австрия еще помнил, как когда - то меланхолично попивая кофе в кресле наблюдал арийца, гоняющегося в праведном гневе за Людвигом, коего черт потянул за язык ляпнуть нечто вроде "Брат...А давай ширнемся?". Так что, несмотря на взбалмошный и безбашенный нрав, употреблять разнообразные белосинефиолетовые порошочки Гил не стал бы. Может, он уже успел напороться на нерасчитавшую силу удара Венгрию? Гилберт, видимо, не дождавшись сладостного момента настигания загнанной в угол жертвы, переключился с порядком напуганного Эдельштейна на воздух, закружившись с ним на месте в вальсе и явно представляя на его месте вышеозначенного обладателя фиалковых глаз. - Родерих, Родерих, Родерих...Как же я люблю тебя, ты даже представить себе не можешь! Давай отправимся с тобой куда - нибудь гулять...А лучше посадим Эржебету за твой рояль и будем кружиться в прекрасных движениях старинного вальса, - мечтательно говорил Пруссия, продолжая наворачивать круги в паре метров от собеседника и не забывая смеяться так, что все Наполеоны и Гитлеры в близлежащей психбольнице перевешались от зависти. - Гилберт, ты не заболел? Или, может, ударился о что - нибудь? - несмело поинтересовался Австрия у новоявленного танцора. - С чего ты взял? - остановился и обиженно протянул альбинос. - Я совершенно здоров, но спасибо, что спросил, это так мило. Ты такой заботливый, я тебя обожаю, - промурлыкал ариец. - Ой, милый, смотри - ка, что это у тебя за спиной... Внимание мужчины резко переключилось на букет гладиолусов, стоявших за спиной аристократа. Сейчас была самая пора их расцвета. Заметив, что его личное красноглазое наказание снова движется прямо на музыканта, брюнет начал поспешно отодвигаться дальше по коридору к выходу. - Как они прекрасны и утонченны..Как и ты. Представляешь, насколько гармонично они будут смотреться в твоих изящных руках, после того как я подарю их тебе..? - Байльшмидт увлеченно перебирал руками бутоны персиковых и розоватых цветов. Неожиданная трель дверного звонка придала Родериху мужества и повода дезертироваться поближе к улице, чем он не преминул воспользоваться. На пороге он обнаружил отчаянно смущающегося и озадаченного Фелечиано, держащего за локоть Людвига. Людвиг..? Немец стоял, вытянувшись по струнке, и выглядел бы вполне обычно, если бы не легкий румянец на щеках и неожиданно прорвавшийся смешок. Проанализировав, видимо, изданный только что самим собой звук, Крауц откровенно заржал в голос, чуть - ли не складываясь пополам от безудержного хохота, но через несколько секунд снова выпрямился в идеально - вертикальное положение, с трудом пытаясь сохранить маску невозмутимости. Италия заметно занервничал от увиденного. - Германия, Италия? - удивленно спросил музыкант, отходя в сторону и пропуская неожиданных гостей в сторону, - Чем обязан? - Тут такое дело... - Фелечиано покраснел, чуть заметно подталкивая не особо сопротивляющегося союзника в дом. - Дойцу, он...Он... Младший Варгас окончательно стушевался, пряча глаза под челкой и что - то невразумительно бормоча. Сам виновник торжества в это время с любопытством оглядывал прихожую австрийского дома, будто бы первый раз туда попал. - Людвиг? - неуверенно позвал немца Родерих. - Что - то случилось? Блондин медленно перевел взгляд на Эдельштейна, оглядел его с головы до ног, а после широко ухмыльнулся, доказывая тем самым, что тридцать два - далеко не предел. - Нет, все прекрасно, почему ты так решил? Вот тут - то аристократ и напрягся больше всего. Крауц, который, как небезосновательно считали многие страны, казалось бы, вообще не умел улыбаться, просто - таки фонтанировал улыбками, даже голубые глаза смеялись, и чуть - ли не сдерживал порывы натуральной истерики. Неожиданно чуткий музыкальный слух уловил странное шебуршение и постукивание из оставшегося за поворотом коридора, и Австрия понял, что нужно поторопиться с решением проблемы этих двоих. Германия не выдержал и снова сложился пополам от смеха под нахмуренным взглядом фиалковых глаз. Брюнет помрачнел еще больше и посмотрел на испуганного Италию, безмолвно требуя хоть каких - нибудь объяснений. - Дойцу пришел домой с прогулки в таком состоянии и начал разводить беспорядок, - пробормотал Венециано, поняв намек Родериха. - Он так на меня смотрел и смеялся, что мне стало страшно, и я решил пойти к Австрии - сану, чтобы он помог Людвигу. - С какой - такой прогулки? - по - тихоньку начал понимать что к чему Эдельштейн. - Гулял я с братом, что, нельзя? - вклинился в разговор обсуждаемый, продолжая пугать своей сверкающей ухмылкой рядом стоящего Варгаса. - И чем это вы там занимались? - продолжал наступать на немца аристократ, с нарастающим ужасом отмечая, что звуки за углом становятся громче и ближе. - Гуляли, - ненормальное хихиканье на секунду прервало повествование белобрысого, - По яблоневому саду. - И? - Что и? Десятая буква алфавита. Подумаешь, курнули чуток, что вы такую панику - то развели? Не маленькие уже, успокойтесь, истерички, - непередаваемо ехидно отчеканил последнее слово Людвиг. - Так вы все - таки курили? - взвился Родерих, отмечая про себя, что оказался неправ в своих предположениях. - Ну да, и что с того? Всего - то, по одному яблоневому листочку скурили, нечего так пугаться, - снова захихикал Крауц. - Что? - тупо переспросил музыкант. Он ожидал всего, что угодно, но... - Что вы курили?! У брюнета начался нервный тик на правой линзе очков. Благополучно помалкивающий Италия незаметно стоял рядом и с каждым новым откровением союзника увеличивал диаметр своих глаз в два раза. - Яблоневые листья, - со вздохом повторил немец, - Тебе разве Гил никогда не рассказывал? Хотя, его можно понять. Он считает те часы величайшим позором своей жизни. Я его однажды, после, практически, дня уговоров, подбил сделать самокрутку из опавших листьев уже не помню какого дерева. Они сами, засохнув, скрутились в трубочку, оставалось только поджечь. Мы туда даже табак не запихивали, а брата понесло - о - о! Уж не знаю, что на него так действует, но он становится просто невменяем: не следит за языком, Гилберт в таком состоянии даже государственные тайны разболтать готов, только попроси, ржет без устали, и следить за ним постоянно нужно - а то он такого натворит... Я по сравнению с ним - просто божий одуванчик, меня дико прет, тоже все время хочется хохотать, но разум ясен, а вот брат... Вот все кусочки головоломки и встали на место. Австрия задумался, сопоставляя поведение прусса с только что полученной информации и понимая, в какой патовой ситуации он оказался. Вдруг, он заметил, что и так огромные от шока глаза Фелечиано становятся с каждой секундой все больше и понял, что ему срочно нужно обернуться, но сделать задуманное не успел. Когда Родерих повернулся корпусом наполовину, альбинос сбил его с ног, так что Эдельштейн теперь лежал на спине, опираясь о пол локтями, а Пруссия устроился на его коленях, расставив руки у ребер и нависнув над брюнетом. Германия обнял Варгаса за плечи, отчего тут покраснел еще гуще, и в который раз широко ухмыльнулся на представшую перед ним картину. - Ну мы, пожалуй, пойдем.. - пропел он, выталкивая ошарашенного пастомана за дверь и выходя следом. Родерих посмотрел на закрывшуюся дверь, а потом перевел взгляд на нависшего над ним альбиноса. И оцепенел, не в силах оторваться от этих затягивающих кровавых омутов - столько нежности плескалось в цветом устрашающих неподготовленного зрителя глазах. - Род, - не прерывая зрительного контакта, позвал австрийца Байльшмидт, - А пойдем гулять? Неожиданно аристократ почувствовал чужие бледные руки, настойчиво пытающиеся расстегнуть его рубашку. Он постарался перехватить оные, но их хозяин явно не был рад сопротивлению и боролся за свободный разгул своих конечностей по телу музыканта. - Нет, Гилберт, мы не пойдем ни в какое поле, лес или куда ты там еще собирался, -отрезал брюнет, силясь перехватить юркие пальцы собеседника. - Почему ж сразу в поле? Я тут такой яблоневый сад нашел, - доверительно прошептал альбинос на ухо Эдельштейну, заставив того томно покраснеть. Австрия снова напрягся, причем еще сильнее, чем в прошлый раз. Ему наконец удалось схватить руки наглого арийца, перехватив их одной своей ладонью, а другой прижимая красноглазого к себе и не давая тем самым вырваться. - Гил, пообещай мне кое - что. - Угу. Фактически лишившись конечностей в плане их дееспособности, Пруссия тут же придумал, как выйти из патового положения, и поцеловал Родериха в открытый под воротником рубашки участок ключицы, довольно усмехнувшись, как только услышал судорожный вдох собеседника. - Больше никогда не кури, - брюнет постарался отодвинуть свою личную головную боль чуть подальше от себя, чтобы сохранить остатки самоконтроля, не отпуская, впрочем, его рук, на всякий пожарный. - Угу. - Особенно листья всяких деревьев. - Угу. - Гилберт, видимо, был согласен на все предложения фиалковоглазого, увлеченно наблюдая за движением нежных губ. Австрия вздохнув, снова притянул возлюбленного к себе, целуя того в макушку. - Почему же ты у меня такой неугомонный дурачок? - аристократ зарылся носом в белоснежные волосы, - Все равно люблю. Байльшмидт блаженно улыбнулся, кладя голову на плечо Эдельштейна. Вдруг Родерих заметил, что какая - то явно не внушающая ничего хорошого тень нависла над замершими на полу парными, и поднял глаза на причину пропажи света. Привлеченная шумом с другого конца дома Элизабет возвышалась над ними с традиционной сковородкой в руке. Если бы она могла делать из зрачков сердечки, как любят показывать в киковских мультиках, то уже давно бы сделала. Но хоть Хедевари этого не умела, надо отдать ей должное, отчаянно пыталась. Музыкант снова вздохнул, чувствуя, как пробегает по его торсу под рубашкой кончиками пальцев горячая ладонь воспользовавшегося замешательством брюнета Пруссии. - И ты не кури, - окинул умилившуюся Венгрию хмурым взглядом Австрия, крепче прижимая к себе любимого.