Коты гуляют сами по себе

Билли — как кот, который гуляет сам по себе. Он всегда уходит, но не всегда возвращается. Она стала первой, к кому он действительно захотел вернуться. Билли был настолько пьян в день их первой встречи, что, если спросить, как они познакомились, он ответит, что просто проснулся в ее трейлере, и никто этому не удивится. Она ведь не первая, чьё имя он узнал только по факту пробуждения. Ситуация, действительно, знакомая, но обстоятельства другие. «Я его нашла» — хмыкнет она в ответ на тот же вопрос и машинально одернет рукав кофты, скрывая уродливый круглый ожог на внутренней части запястья. Не скажет, что Билли кричал, разбивая кулаки в кровь в подворотне у бара — того самого, где продают алкоголь по липовым документам. Не опишет, какими яростными были его глаза, когда она тронула его за плечо. И уж тем более промолчит о том, как его боль — не телесная, другая — тонкими ледяными нитями вползла через кончики пальцев в её тело и оплела легкие. Билли всегда приходит без приглашения и так же без спросу ложится головой на её колени. Странно, что его не бесит, когда её пальцы начинают перебирать его волосы, ведь ни от одной школьной подстилки он не стал бы такое терпеть. Он наблюдает за ней сквозь полуопущенные ресницы и заключает, что она тоже своего рода кошка, потому и не спрашивает, когда ей ждать его вновь. Вопросы — это вообще не по её части, и есть в этом что-то… успокаивающее. Её выворачивает над раковиной через десять секунд после того, как за ним хлопает дверь. Нет, она вовсе не против того, чтобы Билли её навещал. Встречи с ним похожи на особую форму мазохизма: вытягивать из него растущие червоточины, чувствовать, как тяжелеет где-то в желудке и под ребрами, а затем видеть, как разглаживается морщинка меж его сдвинутых бровей. Её прикосновения не излечат сине-коричневых отметин, что оставил на теле Билли его собственный отец, но отправить в канализацию всё остальное — вполне в её силах. Он заслуживает освобождения куда больше тех людей с чёрными душами из лаборатории. — Детка, у тебя что, совсем никого нет? — Билли знает, что спрашивать что-либо не в их правилах, но одна зубная щетка у зеркала и такая же одинокая чашка с налетом от кофе так или иначе наводят на мысли. — А зачем мне еще кто-то? — удивление в её глазах плещется совершенно искреннее. — Одной хорошо. А от людей больно. Пальцы Билли невольно скользят к круглому ожогу, похожему на ровное клеймо, а она чуть замирает, задерживая в груди выдох. — От меня тоже? — С чего он взял, что может быть исключением? Из её рта вырывается нечто, похожее на недовольное фырканье. — Тебя можно стерпеть. — Как кота, пришедшего поластиться раз в неделю. Не более. Похоть — это то, что она никогда не трогает, оставляя Билли впечатления от его влажных подвигов в целости и сохранности. Эти воспоминания ей не нравятся, как и девушки, с которыми он бывает — надо сказать, всегда разные. Потому, когда она касается его руки и чувствует, как Билли охватывает жар, смешанный с истомой, ей становится не по себе. Это не в его правилах — возвращаться к использованной игрушке, но, может, именно это им и нужно? Губы Билли влажные и теплые, слишком опытные и настойчивые для неё. Руки, сильные и крепкие, стягивают одежду и сжимают до синяков бедра — из таких не выбраться, но она и не пытается. Его тело горит огнем, чистое удовольствие переходит к ней через обнаженную кожу. От него теряются мысли, плавятся остатки разума, сбивается дыхание и вырываются стоны. Кто сказал, что у эмпатии нет плюсов? Перенимать можно не только боль. Билли возвращается к ней снова и снова, хотя она об этом даже не просит. Не спрашивает, где он был, с кем, и как у него дела. Билли понятия не имеет, что она такое, но знает, что больше не воет, живя с отцом-деспотом и тоскуя по сбежавшей матери, только благодаря ей. Она — живой анальгетик. Его личный наркоз. Жаль, что через месяц он уедет в Хоукинс и не сможет взять её с собой. Жаль, что через два дня правительство вернет беглянку обратно в лабораторию.