Вертикаль

Куда б ни полетел, я окажусь в Аду; ведь Ад — я сам. Джон Мильтон. «Потерянный рай» В магазинчике торгуют альпинистским снаряжением, необходимым для того, чтобы вскарабкаться на самую крутую вершину. Тут можно найти всё, что требуется для скалолазания: и специальные тяжелые ботинки на толстой рифленой подошве, и мотки веревок, похожих на свернувшихся кольцами сытых питонов, и карабины для их крепления, и молотки для вбивания крючков, и порошки для присыпания рук, чтобы не потели и не скользили, и десятки других нужных мелочей. То, что подобные вещицы вообще существуют в природе, знают лишь любители спорта и профессионалы. Люди, которым доводилось штурмовать горы, иногда заглядывают сюда, но большинство из тех, кто приходит в магазинчик, конечно же, раньше и понятия не имели, как выглядит снежный якорь с заостренным концом и насколько остры стальные зубья «кошек». Управляться со всем этим тоже нужно уметь. Ничего, как-нибудь справятся. Крепить зажим на веревку и долбить сросшийся со скалой лед — это не самое сложное, что им предстоит, и они знают об этом. Когда все, что нужно, приобретено, краткие наставления хозяина заведения выслушаны и затвержены наизусть, а ботинки подобраны по размеру, можно присесть за примостившимся у окна крепко сколоченным деревянным столом, откинуться на плетеную спинку стула, ловя последние минуты отдыха, и заказать себе выпивку перед дорогой. Некоторые не прочь перекусить, но таких людей мало — почти все слишком волнуются, чтобы удержать что-нибудь в желудке. Хотя бывает, кто-то затыкает едой своей тревоге рот. Для таких редких случаев хозяин, который ничего не готовит, всегда держит в холодильнике покупной яблочный пирог из супермаркета и упаковку мороженого. Он отрезает небольшой кусок пирога, а мороженого выдает всего один шарик — нечего набивать брюхо перед предстоящей работой, достаточно просто вспомнить вкус пищи: кисловатых яблок, свежего теста, подслащенного молока. Хозяин выбирает это сочетание недаром, ведь оно знакомо почти каждому из людей. Выпивку же он готов подать любую: у него можно попросить чай, кофе или лимонад, но обычно посетители предпочитают то, что позволяет захмелеть. Это и понятно — пьют для храбрости и, как говорится, «на посошок». Молодой коротко остриженный мужчина с удлиненным смуглым лицом, очутившийся сейчас в магазинчике у подножия горы, просит сначала налить ему прохладной воды, но потом передумывает. — Принеси вина, — велит он и добавляет после небольшой паузы: — Прошу тебя. Кажется, он из тех, кто приказывал раньше чаще, чем просил, потому и произносит вежливые слова с заминкой. Хозяин — старик, повидавший здесь людей всех сортов, видов и раскрасок, втихаря ухмыляется, слыша перемену тона, а затем удаляется за скрытую прилавком и полками с товаром дверцу, ведущую в кладовку. Возвращается он с плачущим холодной слезой глиняным кувшином и небольшой керамической емкостью, похожей на чашку без ручки. На терракоте пляшут полустертые нимфы, за которыми следит притаившийся за деревом остророгий фавн, позабыв про свою флейту. Хозяин плещет в чашу вина, делая это тем уверенным жестом, что оттачивается привычкой, и не проливает на деревянный стол ни одной ало-смолистой капли. Молодой человек поначалу лишь небрежно кивает, но, спохватившись, благодарит и даже любезно обращается к хозяину: — Сам не желаешь пригубить? — Не-а, — старик отрицательно мотает седой головой, — это твой напиток, только для тебя. Сечешь, парень? — Ага, — роняет тот и, посмеиваясь, повторяет: — «Ага». Я никогда не использовал подобного слова. Что это за речь такая, принятая здесь? Хозяин пожимает плечами, обтянутыми выцветшей клетчатой рубашкой с заштопанным нагрудным карманом: — Человеческая. Молодой мужчина кивает с понимающим видом и отпивает вина. Оно юное, едва народившееся и такое кислое, что от него щиплет в носу и сводит скулы, но освежает и бодрит, придавая сил, что вытянул из земли молодой виноград. Кроме того, вино довольно крепкое. — Не разбавлено водой, — замечает посетитель. — И что с того? — У нас так не было принято. Это считалось неприличным и непристойным, пить чистое вино. Так делали только на оргиях Диониса, частично из-за этого их и запретили, чтобы не поощрять распутства. Неразбавленное вино ударяет в голову, сводит с ума, помрачая мысли, и низводит тебя до уровня животного. — Разве это имеет сейчас какое-то значение? — Больше не имеет. Молодой мужчина делает второй глоток, борясь с желанием осушить чашу до дна, но так поступают лишь горькие пьяницы, каким он никогда не был. Он чувствует, что все-таки слукавил: некоторые вещи по-прежнему имеют значение и определяют его. Он не был жалким выпивохой. Не объедался на пирах так, что приходилось изрыгать рвоту. Он любил свитки, исписанные изречениями мудрецов. Он был сыном своей матери и своей Республики, образованным человеком, философом, влюбленным мужем. Он — был. И, возможно, есть до сих пор. Это ощущение внезапно наполняет его той искрящейся радостью, что высекает в крови забродивший виноградный сок. — Я существую, — шепчет он, веря и не веря, — все ещё существую… Изумление растекается по его лицу. — Это хорошо или плохо? — спрашивает старик спокойно. — Это… невероятно. Посетитель поворачивает голову к окну с раздвинутыми ситцевыми занавесками в какой-то мелкий пестрый рисунок и встречается взглядом с тем, что ему предстоит. За окном — день во всем сияющем и неброском великолепии обычного дня на земле. Сложные линии, простые цвета. Желтый, синий и зеленый, скрывающий бурую земляную плоть. Редкие мазки других оттенков. Солнце ясное, но не яростное. Человек приподнимает руку, салютуя ему, и выпивает кислого вина в его честь и в благодарность за то, что оно плескается в вышине большой золотой рыбой, истекая мягким теплом — Солнце лучи разливает с несущейся в небе квадриги. Солнце утром восходит, сверкая с пределов востока. Солнце, окрасив Олимп, возвращает нам день лучезарный, [1] — декламирует он торжественно. Он смотрит в окно, и ему кажется, что он никогда не видел природу раньше или просто не замечал её. Будто всю прежнюю жизнь его глаза были забиты грязью, а теперь очищены, и он видит вещи такими, какими они задуманы изначально. — А всё это, — он неловко указывает пальцем за тусклое старое стекло, — настоящее? Хозяин хмурится, морщины на его лбу такие глубокие, что в них можно насыпать жирных хлопьев почвы, и, глядишь, что-нибудь прорастет. — Ты пей лучше и не задавай дурацких вопросов, — бурчит он, протирая тряпкой пыль с коробок. Посетитель неслышно вздыхает и тянется за вторым глотком. У вина знакомый вкус, но ярче, острее, как и все ощущения тела, как брызжущие в глаза краски за окном, разбросанные в том порядке, что рисует обычный день на земле. Он пытается вместить в свой разум всё, что открылось его взору: желто-зеленые островки трав, беззаботный хоровод мелких лиловых цветочков, тонкие нежные силуэты свежей поросли деревцев, пурпурные лохмотья колючих кустарников. Он видит исступленно синее небо, до которого не дотянуться, и взбитые перины облаков, которые так близки, что тянет на них прилечь, и корни горы, покрытые изумрудным пушком. Он глубоко вдыхает чистый, недавно омытый ласковым дождем воздух, заставляя легкие запомнить его. Тело слушается, оно снова — живое, жилистое, сильное, с горячей кровью, бурлящей так, будто он сам состоит из молодого вина, будто и он — виноград, одна из ягод в грозди, выросшей на лозе Вселенной. — Это похоже на счастье! — восклицает он в детском восторге. — Счастье осознания самого себя. Так бывает у всех, кого вернули… — он запинается на миг. — Из темноты? — Почем мне-то знать? — бросает старик грубовато. Он копается среди полок, натирая и переставляя коробки, его широкая клетчатая спина похожа на дубовую доску, здесь, в этом небольшом пространстве, почти все сделано из дерева, и пахнет деревом, и прорастает в тебя, а потом отсыхает и отваливается, как мертвый корень, потому что это место — лишь перевал в вечной ночи, и забудется сразу же, как та снова наступит. — В каждого-то не залезешь, верно? — говорит он. — Да я и не стремлюсь. Тем более, публика тут не из тех, кого охота расспрашивать. Ну, ты понимаешь. — Понимаю, — отвечает молодой человек грустно. — Я сам из их числа. — Да ну? — осведомляется хозяин со скрипучей прохладцей. — И кто ж ты есть, мил человек? — Я убийца. — И что, многих на тот свет спровадил? Пальцы, оплетшие обод чаши, судорожно сжимаются, костяшки белеют, и меркнет до изжеванной временем желтизны его смуглое лицо. — Я убил лишь одного человека, — отвечает он глухо. — И этого хватило? — Да, хватило, — выцветший голос сражается с каждым словом, — потому что он доверял мне. Его убили целой толпой, но я нанес последний удар и смотрел, как его рану тошнит кровью, там было столько крови на белом сенатском полу, столько крови, что мне странно — как она вытекла из одного тела… Старик перестает возиться с коробками и оборачивается к нему, невозмутимый, бесстрастный, как все основательно пожившие люди, только нет никаких гарантий того, что он — настоящий, живший когда-то человек, может быть, да, а может быть, и нет. — Прощения хоть просил? — спрашивает он без особого интереса. — Столько же раз, сколько звезд на небе, и капель во всех океанах, и песчинок во всех песках. — Врешь, небось, — хмыкает старик. — Вру, — соглашается молодой человек — Один раз просил. Перед тем, как… когда все стало черным, когда я думал, что меня больше не будет. Он останавливается не в силах продолжать, прикрывает глаза и трет рукою лоб, выглядя очень измученным. — Это правильно, что просил, — произносит старик значительно, — вот об этом и думай, мил человек. Тебя звать-то как? — Марк. — Ага, ну ладно. Короче, проси прощения, Марк. Говорят, оно помогает в пути. — Хорошо, если так, — криво улыбается посетитель. — Что ж, пью за твое здоровье, гостеприимный хозяин! Он опрокидывает в себя оставшееся вино, со вкусом цыкает, залихватски стучит чашей о стол и медленно поднимается на ноги. Взваливает на спину массивный рюкзак с собранными вещами, поправляет одну лямку, впившуюся в грудь, затем вторую. Зачем-то оглядывается по сторонам. «Тянет время, — думает старик, — все они так делают». — Пора мне, — слышатся съежившиеся от волнения слова. — Ступай, — кивает хозяин, и это единственное, с чем он провожает всех в дорогу. Он ждет вопроса, который обычно задают ему в самом конце, и в этот раз, конечно же, он его тоже слышит. Обернувшись на пороге, тот, кого звали когда-то Марком, тихо спрашивает: — Что будет, если погибнуть там, в горах? Страх сросся с ним, как сиамский близнец, эта ноша будет потяжелее набитого барахлом рюкзака, и её не скинуть. — Если погибнуть там, в горах, будет — ничего, — отвечает хозяин. — Уже навсегда и с концами. И, если ты раньше думал, что представляешь себе небытие и пустоту, то ты плохо думал. Смуглое лицо Марка словно утягивает в полынью, в темных глазах вспухает ужас. Но что ж поделать? Такова правда. Лучше её знать с самого начала, пока не поздно вернуться к черной слепой пустоте, в которой целую вечность будет звучать только твой голос. Случается, что на этом моменте они передумывают. Тот, кого звали Марком, тоже думает. Кусает губы, сжимает кулаки, морщится неприязненно, будто слышит чей-то досаждающий голос. Затем говорит: — Я все равно попытаюсь. Очередной посетитель уходит, махнув на прощание рукой и аккуратно прикрыв за собою дверь. Хозяин возвращается к своим делам, их не так уж мало с учетом того, что люди продолжают попадать к нему, приходят в магазинчик, торгующий зацепками, пьют собственную память и иногда — всего лишь иногда, по-настоящему редко — принимают решение о том, что они попытаются. Некоторые подбираются к самому подножью горы, делают первый шаг в звенящее безмолвие и меняют решение уже там, поворачивая назад. Кто-то идет дальше. Может, самые упрямые, может, самые сильные, может, самые отчаянные, а, может быть, в этом вообще нет никакого смысла и системы, или же логика, которой подчинено движение здесь, непостижима. У хозяина заведения нет ответа на все вопросы, хотя он стар, как само Время, и находится здесь так давно, что не только забыл свое имя, но и то, был ли когда-то в числе живущих, как его посетители, которым дали шанс. Он знает лишь то, что те, кто уходят на гору, уже никогда не возвращаются. Возможно, кто-то из них находит выход на вертикаль. Конец