Письмо матери

Война. Какой нечеловеческий ужас несёт в себе это слово! Кажется, что его шепчет сама Смерть с безумной и жестокой насмешкой на бескровных губах. Война не просто забирает жизнь, нет. Она заставляет страдать, желать смерти. Что может быть хуже, чем потеря семьи и почерневшее от горя лицо матери? Вы когда-нибудь чувствовали болезненную пустоту в своей груди, словно в ней нет больше ни сердца, ни души. Словно их вырвали холодной костлявой рукой и оставили лишь пустоту, что медленно и болезненно растёт, убивая всё человеческое. Будто целый мир потерял все свои яркие краски, мгновенно потускнел. Ягер прекрасно знал цену победы — то была жизнь. Все, кто когда-либо был дорог ему, постепенно уходили и только его смерть почему-то обходила стороной, словно издеваясь: он давно жаждал её холодных объятий. Клаус столько раз был на волосок от гибели и всё равно оставался в рядах живых. Даже тогда, под селом Нёфедово немец мог отдать богу душу, но какой-то злой рок снова сохранил ему жизнь. Штандартенфюрер сидел за столом перед полупустой бутылкой дорогого виски и по обыкновению курил трубку с ароматным горьким табаком. Он выглядил очень разбитым и печальным. Его ледяные глаза, которые вселяли ужас в души заключённых и подчинённых сейчас выражали настоящее горе. Прямо перед ним лежало самое обычное, неприметное письмо, написанное с гражданки, но Ягер никак не решался вскрыть его. Каждый месяц штандартенфюреру приходила посылка, адресованная не ему, и он никак не мог к этому привыкнуть. Уже третий год он ведёт переписку со своей матерью от лица давно погибшего брата. Немец просто не мог сообщить ей о гибели Отто — у неё было слабое сердце и она не пережила бы этого. В каждом письме женщина говорила, что ждёт его, любит и надеется на их победу, она ведь не знала, что тот белокурый юнец уже никогда не вернётся. Клаус вёл с ней переписку и от своего имени, но в ней не было и толики той нежности, с какой она писала Отто: Клаус никогда не был её любимым сыном, но для него она была всем! Удивительно, но этот жестокий и непоколебимый немец тоже имел сердце. Штандартенфюрер любил её безоговорочно и нежно, но никогда не получал взаимности. Конечно, ведь он был нежеланным ребёнком, который перечеркнул её жизнь: ей пришлось выйти замуж за нелюбимого мужчину и полностью отдаться материнству и быту. Когда они были ещё совсем маленькими, она, конечно, старалась относится к братьям одинаково, но у неё это так и не получилось. Клаус видел с какой теплотой она отзывается о брате, видел её взгляд полный любви и нежности и чувствовал её холодность и отстранённость с ним. Словно он был не её сыном, а каким-то чужим мальчиком, за которым она вынуждена следить. Клаус слишком сильно походил на своего отца — те же холодные глаза и гордый нрав. Брат был совершенно другим — белокурый мальчуган с тело-серыми глазами и заразительным смехом. В детстве его даже часто путали с девочкой из-за миловидных черт лица: Отто был копией матери. Характеры братьев тоже разнились — с малых лет Клаус почти не плакал, был упрям и решителен, как будто уже родился штандартенфюрером, любимец матери же был мальчиком эмоциональным, робким и пугливым. Клаус часто брал вину на себя за его шалости, стремясь защитить младшего брата. А три года назад его просто не стало — он застрелился, не выдержав войны с русскими. Слишком много крови он видел. Ягер смотрел на это письмо и не решался даже протянуть к нему руку: ему казалось, что если он прикоснётся к конверту, он сразу же испарится, исчезнет, оставив его одиночестве. Штандертенфюрер боялся, что это лишь мираж, жестокая шутка, хотя прекрасно знал, что это не так. Письма приходили ему на протяжении трёх лет, но каждый раз для него это было словно впервые. Мужчина просто сидел и бездумно смотрел на конверт, куря трубку. Горький табачный дым проникал в его лёгкие, обволакивая чёрной пеленой, но так и не приносил вожделенного спокойствия. «Получатель: Отто Ягер» — снова и снова Клаус перечитывал эту строчку. Сейчас штандартенфюрер испытывал целую гамму различных чувств — и печаль, и боль, и ревность, и обиду. Он ведь прекрасно знал, что мать не любила его, зато с каким трепетом она относилась к Отто. Это ранило Ягера до глубины души. Хотя самый болезненный удар, конечно, наносили письма, которые женщина писала лично ему — да, в них тоже была забота, но не было ни ласки, ни нежности. Лишь сухая обязанность материнства. — Штандертенфюрер, что с вами? — спросил Тилике, без стука вошедший в кабинет Ягера с каким-то рапортом и заставший его пьяным и печальным. — Что? — сказал Клаус, бросив на сослуживца какой-то отрешённый безучастный взгляд. — Что-то случилось? — переспросил Тилике, с недоумением смотря на начальника: таким он видел его впервые. — С чего вы взяли, гауптштурмфюрер? — ответил Ягер, взяв себя в руки и приняв обыденный строгий вид. — Вы так странно смотрите на это письмо. Кто-то умер? — Весьма грубый вопрос, Тилике. — В подобной ситуации любой вопрос будет грубым, штандартенфюрер. — парировал гауптштурмфюрер, подойдя ближе к столу Клауса. Он бросил беглый взгляд на письмо и удивлённо вздёрнул бровь. — Вы даже конверт не распечатали, а уже в таком состоянии? Прочтите, может, не всё так плохо и вы зря накручиваете себя. — в ответ на это Ягер нервно рассмеялся. Его смех был таким раскатистым и ледяным, что у подчинённого по коже пробежался холодок. — Конечно, Тилике, всё не так плохо! Это письмо от любящей матери к сыну. Только оно принадлежит не мне. Его отправили Отто. — произнёс Ягер с какой-то холодной иронией. — Вашему брату? Он же умер в сорок первом, разве нет? — Клаус ничего не ответил, просто горько ухмыльнулся и посмотрел Тилике прямо в глаза. — Она не знает! — догадался подчинённый. — Я просто не смог ей сказать. Мама не переживёт этого. Уже третий год я веду с ней переписку от его лица. И знаешь, что самое ужасное, Тилике? Письма, которые она пишет ему и мне, кардинально отличаются друг от друга! Она ни разу не написал мне, что любит и ждёт. — на этих словах Ягер встал со своего места и стал нервно бродить по комнате. — Конечно, я всегда знал, что не был любимым ребёнком, но я ещё никогда так отчётливо не чувствовал разницу между нами! — с каким-то бешеным блеском в глазах штандартенфюрер открыл ящик в столе и протянул сослуживцу два старых письма. Первое было адресовано Отто, а второе ему. — Прочти их, Тилике. Убедись сам! — Гаупштермфюрер взял их в руки и быстро пробежался глазами по строчкам. «Отто! Я была так рада получить от тебя весточку! Моё сердце колотилось как бешеное. С почты я шла как в тумане. Пиши мне чаще, я ведь боюсь за тебя… Я так рада, что ты стал роттенфюрером! Я верю, тебя ждут невиданные высоты! Знаешь, ты с детства был очень смышленым. А помнишь как… Любящая тебя мама.» Тилике взял второе письмо. Оно было написано тем же аккуратным почерком на той же белоснежной бумаге, но было совершенно другим. Казалось, его писал совершенно другой человек. «Здравствуй, Клаус. Поздравляю тебя с должностью штандартенфюрера, я рада за тебя. Надеюсь, у вас там всё хорошо. Как там Отто? Ты последи за ним, чтобы ничего не случилось, ладно? Я очень волнуюсь… Мама» — А ведь по-настоящему любил её именно я. — сказал Клаус, когда сослуживец дочитал второе письмо. — Помню, как в сорок первом, за месяц до его гибели мы оба получили письма от матери, но в отличие от меня он не торопился ей отвечать, а потом и вовсе использовал письмо, чтобы отереть грязь с сапог. Когда она болела, с ней тоже был только я, Тилике. Он всегда стремился избавиться от её и моей опеки. Да, брат был лучше меня, поэтому и не выдержал этой резни, а я… я не пропаду! Я в первую очередь солдат, Тилике. Я — штандартенфюрер! У меня не должно быть эмоций, — чётко сказал Ягер и залпом выпил очередной стакан виски. Война — не место для воспоминаний: они делают слишком больно, медленно уничтожая человеческую душу. Однако, куда же от них деться? Память о прошлом всегда будет с тобой, как бы ты не хотел от неё избавиться.