Грязь

Ветерок ласково шелестит по высоким травам, касается колокольчиков над дверью, вызывая их мелодичный смех, бросает Роберту в лицо охапку пушистых кудрей, щекочущих нос. Не открывая глаз, Роберт складывает губы трубочкой и сдувает их с лица. Он пригрелся на солнце и так и задремал в кресле-качалке, поначалу снится ему что-то легкое и очень приятное, затем это что-то превращается в Морин, ее длинные темные волосы и мягкую улыбку. Во сне она как-то нереально красива, словно она и не человек вовсе, а какая-нибудь эльфийская принцесса в голубых шелках. Морин присаживается на край кушетки и склоняется к нему. Локоны падают на голую грудь, ее дыхание согревает губы. Роберт вдруг осознает, что уже не спит, и что его целуют его взаправду. Он улыбается - приятно остаться наедине, давно им не выпало такого шанса, обнимает ее за талию, чтобы ответить на поцелуй, но она, дразня, отстраняется в последний момент. — Морин?.. Он открывает глаза и, черт возьми, прямо перед ним Джимми. Нисколько не смутившись, молча отодвигает в сторону ворот рубашки Роберта и прикусывает нежное место на шее. Роберт нервно выдыхает и, нахмурившись, отстраняет его. — Что ты делаешь? Не то чтобы у них такое впервые - в турах помимо травки, рек алкоголя и оргий с фанатками они позволяли себе предаваться еще кое-каким запретным удовольствиям, о которых, впрочем, не распространялись, но это в турах, когда адреналин подскакивает за пределы человеческой нормы, в голове шумит и невозможное восхищение гениальной игрой Джимми выплескивается в дикий секс на мокрых от пота простынях и Джимми шепчет на ухо "Покричи для меня, как в нашей последней песне". Все это они оставляли за плотно закрытыми дверьми гостиничных номеров, никто об этом не догадывается, и этой постыдной связи не место тогда, когда так спокойно на душе, когда небо такое чистое и так светит солнце, когда где-то за стеной Морин убаюкивает их дочь, читая Кармен старые английские сказки. Не здесь. Джимми невдомек, о чем думает Роберт, он продолжает целовать и ощупывать его член сквозь джинсы и было бы ложью сказать, что Роберту все равно, по крайней мере одной определенной части его тела. — Джимми, — с трудом выдыхает он, — ты сдурел? Не сейчас, не здесь. — Но мне нужно, Роберт, пожалуйста. Джимми почти скулит, забираясь на него, и для кого-то это может показаться унизительным, но только не для них двоих. Потому что в этом есть что-то порочно-эротичное, то, как Джимми требует его себе, потому что не может... Роберту стоит огромных усилий собраться и силой оторвать Джимми от своей шеи. — Нет. — А по-моему твой член ясно говорит да. Точно, Пейдж обдолбан. Он и сюда привез какую-то дурь: глаза мутные, губы мокрые, дыхание - будто он только что пробежал стометровку. Роберт чувствует злость и легкое отвращение глубоко внутри. — Я тебя предупреждаю - лучше отвали. Роберт не посмеет его ударить. Они в неравном положении - он чист, а Джимми не в себе, и он такой хрупкий, того и гляди сломается. Джимми это знает, но что-то в глазах Роберта, в твердом отказе заставляет его отступить, недовольно цокнув языком. Он уходит, наверху хлопает дверь, и Роберт уверен, что до ужина они Пейджа не увидят. Что хорошо - быть может к тому времени он проветрит свои больные мозги. Они никогда не обижались друг на друга всерьез, поэтому к вечеру Джимми отходит. Он шутит и играет с Кармен и в общем не вызывает ни малейшего повода для беспокойства. Роберт теряет бдительность. Посиделки у костра затягиваются, Кармен успевает несколько раз задремать, но отказывается идти в свою комнату, Ричард травит байки, кто-то достал гитару... Когда небо светлеет, а от прошедшей ночи остается лишь тень воспоминаний, черные угольки, да легкий дымок, Джимми зовет его прогуляться. — Заодно кое-что тебе покажу. Роберт говорит, что он мог бы показать это и раньше, но Джимми возражает: — Хочу, чтобы ты первый услышал. Роберт быстро целует Морин в лоб, накидывает куртку, Джимми зачехляет свою акустику. Капли росы искрятся на солнце, пахнет сырой плодородной землей. Они идут молча, но это комфортная тишина, и Роберт наслаждается каждой минутой. Сейчас они так далеки от огромных стадионов, толп беснующихся фанатов и бурной ночной жизни города ангелов, что Роберту кажется, Led Zeppelin ему только приснились, если бы не Джимми рядом, и ему совершенно не хочется вновь залезать на развеселые карусели шоу-бизнеса. Лучше подумать об этом позже, чтобы не портить себе прогулку. Они садятся под большим деревом. Джимми, едва опустившись на траву, вскакивает и ругается - все сырое, Роберт отдает на растерзание свою джинсовую куртку. Что ж, это того стоит, лучше пожертвовать курткой, но зато их задницы останутся сухими. Джимми перебирает струны не глядя, ему и не нужно. Он импровизирует и дополняет мелодию на ходу, Роберт закрывает глаза, прислушиваясь к своим ощущениям, позволяя пока еще неясным образам рисовать на внутренней стороне век. Он начинает напевать себе под нос, пока у него нет подходящих слов, но скоро будут. Как всегда когда он слышит игру Джимми, его переполняет восторг и счастье, счастье быть частью чего-то настолько прекрасного, счастье от того, что он может петь, сплетая свой голос с плачем гитары Джимми. Роберт открывает глаза и ловит заинтересованный взгляд Пейджа. — Что? — Ничего, просто я уже не играю, а ты все сидишь и лыбишься, — подкалывает Джимми. Роберт знает, как чувствителен он к похвалам и всеобщему восхищению. Роберт и правда чувствует благодарность, только не хочет говорить банальности, переполненный эмоциями, он нагибается к Джимми, чтобы обнять, но Джимми кладет ладонь на его шею и сам наклоняется ближе. Роберт невольно всхлипывает, когда их языки соприкасаются. Хотя это всего лишь поцелуй, это кажется чем-то невероятно порочным, грязным. Совсем не так он думал провести такое волшебное утро. — Д-давай не будем... - неуверенно начинает он, как только Джимми позволяет ему отстраниться. Пейдж снова целует. Им лучше прекратить прямо сейчас, потому что с каждой секундой уверенность Роберта тает. На лице Джимми отражение собственной похоти Роберта, и Роберту совсем не хочется это видеть. Когда Пейдж расстегивает его брюки и принимается за уже твердый член, Роберт запрокидывает голову, лишь бы не смотреть. Небо такое высокое и ясное, будто издевательство над его беспомощностью, над тем, что Роберт всего лишь человек, подверженный человеческим страстям. От ранее испытанной эйфории нет и следа, Роберту стыдно за само свое существование, но влажный рот Джимми возносит его на небеса, одновременно низвергая в пучины ада. — Не стесняйся, покричи для меня, как в нашей песне. Роберт на зло ему стискивает зубы, но пару раз все равно не сдерживается. Конечно Пейдж не всегда был так хорош, не имея никакого опыта, они учились друг на друге и в общем-то достигли определенных успехов. Было бы глупо думать, что Джимми позволит этому так быстро кончиться. Он помогает Роберту подняться - колени дрожат. Роберт опирается о дерево и немного прогибается в спине, раздвинув ноги настолько насколько позволяют спущенные джинсы. Прохладный утренний воздух неприятно холодит мокрый от слюны член, и Роберт наконец срывается на стон, когда Джимми накрывает его своей изящной ладонью. Роберт смотрит вниз и тут же зажмуривается, слишком стыдно. Джимми старается подготовить его к тому, что за всем этим последует, но не слишком успешно, поэтому напоследок Джимми разводит его ягодицы и плюет несколько раз. Этого недостаточно, слишком узко, слишком быстро, Роберт уходит от его толчков, но Джимми крепко сжимает пальцы на его бедрах, стараясь сдержать себя, хотя получается не очень. Шершавая кора царапает локти, сзади тяжело дышит Джимми, лаская его, и хочется провалиться на этом самом месте. Но сначала кончить. Джимми кусает в шею и утыкается лицом в его волосы, и Роберт понимает, что он уже близко. И он не прочь поскорее закончить с этим. Когда Джимми со стоном толкается слишком резко, Роберт, не сдерживаясь, выкрикивает ругательства во весь голос. Джимми успокаивает его движениями руки, пока Роберт не кончает в его ладонь. Он настолько оглушен оргазмом, что на пару секунд выпадает из этого мира, а затем наваливается осознание. Он, Роберт, стоит посреди леса со спущенными штанами и спермой своего друга и коллеги у себя в заднице, гребаный стыд. Роберт поспешно высвобождается из объятий Пейджа и нервными движениями поправляет одежду, Джимми не спеша застегивает брюки и вызывающе слизывает чужое семя со своей ладони. Роберта мутит от одного вида. Все должно было быть по-другому, не здесь, не под этим бескрайним небом. Он не знает, что делать и что говорить, но от необходимости как-то реагировать на устроенное Джимми безобразие его избавляют шорохи в кустах и детский голосок Кармен. — Далеко собрался? — Не твое дело, — огрызается Роберт. — Остынь, это всего лишь секс. И кстати у тебя стояло не хуже моего. Роберт оборачивается, гневно шипит: — Да как ты мог, в таком месте в такой момент? Как после всего этого я буду смотреть Морин в глаза? Как этими руками, твою мать, я буду трогать свою дочь?! Он почти бегом устремляется глубже в лес, игнорируя тропинку и оклики Джимми. Он лишь надеется, что Морин догадается, что ему надо побыть одному. Роберт бредет, не разбирая дороги, раз за разом прокручивая в голове последние полчаса своей жизни и изводя себя сожалениями и стыдом, пока он не понимает, что кажется заблудился. Все из-за чертового Джимми, который не мог обуздать свой эгоизм. Роберт не должен был этого допустить, он хотел хоть ненадолго почувствовать себя снова чистым, без травы, постоянного алкогольного опьянения и неразборчивого секса, он просто хотел отдохнуть и провести время с семьей. Джимми никогда не поймет. Роберт потерянно бредет среди деревьев, ему только кажется или листва шуршит через чур мрачно и как будто осуждающе? И солнце зашло за черные, как его настроение, тучи. Наверное, надо поспешить найти дорогу обратно, пока не ливануло, но ему неохота, он готов на веки вечные потеряться среди этих высоких деревьев. Первые капли срываются как будто с неохотой и падают ему на макушку. Роберт останавливается. Резкий порыв ветра заставляет пожалеть о том, что он не захватил куртку, назавтра он может простудиться, но сейчас все равно. Сейчас ему необходимо подставлять лицо холодному очищающему дождю, и быть может дождь смоет всю грязь.