Непроизводимая поэзия

Первые временные единицы всегда самые сложные. Удар, гулкая пауза, удар — и так до бесконечности, пока шум не врастает под кожу, не становится обратно частью, не сливается в единую мелодию жизни. Кто стучит так настойчиво? Отчего всё чаще? Некуда спешить — это чужое, незачем торопиться, так зачем всё скорее дробь ударов? Больно, два десятка гулких хлопков и можно вздохнуть. Вокруг — нагромождения всего и пустота, несущественные, бессмысленные вещи, мертвые. Что-то непонятное ложится сверху, неотличимое, но это что-то — хорошее и немного колючее. Вот, впилось под глазами, и еще в кончик носа, и обидно до странного жжения, до горячечного тепла. Ве-тер. И еще раз, дыханием на языке, слышишь? Тихий свист, и шелест, и тепло, и холодная смерть — конец ради начала. Нет страшного, нет плохого — и как могло бы быть, если все равно прекрасно, равно пусто, равно-душно и с нежным непониманием можно смотреть на одинаково бесполезный вокруг мир. Вокруг ничто, и внутри, и в ожидании-предчувствии огромного неизбежного чего-то замереть в нулевой точке, в абсолютном равновесии и гармонии — это ли не предел? Есть так как и должно быть, но откуда слова, меры вещей и смутное беспокойство? Прокрадываются вереницей, идут затылок в затылок, как воры и убийцы, и имя им — имя им еще не явило свой чужеродный лик. Они не нужны, тяжелые и неповоротливые. Они требуют внимания и сил, зовут друзей, сталкиваются друг с другом и порождают что-то новое. Пустота вокруг обретает цвета, запахи и овеществляется. Где-то в череде образов шакалом скользит мое «я» — не выборное, но предначертанное. Надо идти вперед — ‘от’ или ‘к’, навстречу новым-старым вещам, сглатывая ветер и колкие брызги, теряя сердце в мешанине чужого, ненужного, на самом-то деле. P.S. Бесконечность не может шириться вечно. Однажды она схлопнется в совершенное ничто, и останется только Он, и моя колотящаяся душа перед ним трепыхнется пару раз и сгинет. Не было ничего.