Пятерка пик

      – Гарри, Гарри, смотри! – громко прошептал Рон и для верности подергал друга за рукав парадной мантии.       Гарри Святочный бал не нравился с момента объявления. В этом году ему было не до веселья – вокруг него опять происходила какая-то нездоровая суета, связанная с Турниром Трех Волшебников и участием в нем четвертого чемпиона, самого младшего по возрасту, плохо обученного и представляющего неизвестно какую школу. Впрочем, с последним проблем не было; все вокруг считали, что Гарри – это второй представитель Хогвартса, вместе с Седриком Дигори, так что в итоге и он сам смирился с такой трактовкой, хотя и понимал, что это не так. В принципе, Гарри вообще не должен был участвовать в этом состязании, но он был твердо убежден, что все забили на это обстоятельство. Ну и Гарри решил забить, чтобы не давать себе лишние поводы для волнения.       Сам бал начался вполне пристойно. Гарри и Парвати Патил даже изобразили какое-то подобие вальса в начале, и Гарри показал всё, чему обучился за прошедшие две недели под руководством профессора МакГонагалл. Впрочем, «всего» было не слишком много, но за два круга он наступил партнерше на ноги лишь пять раз – небывалый успех для начинающего танцора. Потом, правда, всё вышло из-под контроля. Гарри не откликнулся на просьбу Парвати потанцевать еще разок, и та ушла искать кого-либо посговорчивей, забрав заодно и сестру – Рон тоже был тем ещё танцором и возвращаться в центр Большого зала отказался наотрез. И теперь Гарри и Рон сидели в самом темном углу зала, Рон мрачно жевал – благо, еды было навалом, а Гарри оглядывался по сторонам, почему-то замечая только Чжоу Чанг, которая кружилась в танце с Седриком в центре толпы.       После слов Рона, Гарри повернулся в сторону двери, куда указывал его друг, – и обомлел. В Большой зал заходила совершенно голая девушка – на ней были лишь черные туфли на высоком каблуке и черные кружевные перчатки, да прическу скрывала широкополая шляпа телесного цвета. Гарри её не узнал – среди студенток Хогвартса такой точно не было, а представителей Дурмстранга и Шармбатона он помнил плохо. Но вроде бы из Болгарии приехали только парни, а вот французы привезли целый цветник девушек – и это могла быть одна из них.       Впрочем, всё внимание Гарри было приковано отнюдь не к лицу незнакомки. Он переводил взгляд с небольшой груди с маленькими темными сосками на черный треугольник там, где у девушки заканчивался живот и начинались ноги. Ему почему-то было очень стыдно, но и отвести глаза он не мог, пытаясь запечатлеть в памяти это зрелище. В конце концов, это была первая девушка, которую Гарри увидел без одежды; он, конечно, рассматривал всякие неприличные картинки в журналах близнецов Уизли, но вживую это выглядело совсем по-другому. Гарри не был уверен, что теперь попросит у близнецов еще один журнал; на какое-то мгновение он пожалел, что на балу нет Колина Криви с его верной колдокамерой. Походка незнакомки завораживала не меньше того, что на ней не было одежды. Гарри хотелось смотреть на то, как она идет, ещё и ещё.       – Кто это? – спросил он.       Получилось хрипло – оказалось, что за несколько мгновений его губы стали совершенно сухими.       – Не знаю, – рассеяно ответил Рон. – Но выглядит охрененно.       С этим Гарри был целиком и полностью согласен. Незнакомка действительно выглядела «охрененно».       – Откуда она могла взяться? – Гарри с трудом оторвал взгляд от незнакомки и повернулся к Рону. – В Хогвартсе вроде таких нет. Из Шармбатона?       – Не знаю, – повторил Рон и для убедительности пожал плечами. – Я тоже её не видел ни разу. Лицо вроде незнакомое, но это могут быть и чары гламура.       – Чары чего?       – Гламура. Ну такие, меняют лицо, прическу, – пояснил Рон, описав ладонью вокруг своей головы неровный овал. – Их применяют, если хотят, чтобы не узнали. Дед рассказывал, что на маскарады в Министерстве раньше все с такими чарами ходили, без них было неприлично появляться. Потом вроде перестали подобное требовать.       – Но так ведь можно и преступление какое совершить, – восхитился Гарри.       Он снова повернулся, чтобы поглядеть на незнакомку. Та прошла уже почти полпути до центра зала. Музыканты «Ведуний» разок сбились, но продолжили выводить медленный мотив – впрочем, Гарри был готов поклясться, что они сменили темп музыки, приноровившись к шагам девушки. Начали останавливаться танцующие пары, по всему залу были слышны шепотки, которые вот-вот грозили перерасти в громкий гул. К месту действия торопливо шел Дамблдор, за ним с трудом поспевала МакГонагалл, а за ними вслед ковылял Аластор Грюм. Гарри заметил, что в разных концах зала напряглись директора иностранных школ – Каркаров и мадам Максим; стоявший рядом с Максим Хагрид пока не заметил причину общего переполоха и пытался закончить начатый рассказ.       – Нет, нельзя, – уверенно ответил Рон. – Ну, в волшебном мире нельзя, у магглов может и получиться. Это заклинание... я его не знаю, не смотри так... оно отменяется простой «финитой».       Гарри кивнул и подумал, что, наверное, все парни в зале сейчас готовят волшебные палочки, чтобы узнать, кто эта смелая девушка. Он и сам ощутил потребность подойти и снять заклинание, скрывающее внешность незнакомки – почему-то ему показалось важным узнать её имя, познакомиться... и поговорить, конечно.

***

      Но никто ничего сделать не успел, даже если и собирался. К девушке подошли Дамблдор, МакГонагалл и Грюм, директор что-то негромко сказал, незнакомка ответила. Из-за музыки Гарри не услышал ни вопроса, ни ответа, но вообще в данный момент он испытывал лишь досаду, что мантия Дамблдора заслонила ему обзор. Гарри даже пожелал директору провалиться сквозь землю – но про себя и, видимо, не от чистого сердца – поскольку тот остался в Большом зале.       Дамблдор спросил ещё что-то, девушка снова ответила, Дамблдор переспросил, приложив руку к уху – похоже, ему тоже мешала музыка. Тогда незнакомка сделала шаг вперед, поднялась на цыпочки и что-то проговорила прямо старику на ухо. Тот выпрямился, многозначительно кивнул и снова произнес что-то вопросительное. Девушка секунду подумала, потом тоже кивнула – и приняла протянутую руку директора. Тут в происходящее вмешалась МакГонаналл – её слов Гарри тоже не слышал, но Дамблдор лишь успокаивающе покачал головой и махнул рукой. Гарри понял, что директор отверг любые упреки своего заместителя.       Дамблдор с девушкой тем временем направились к сцене. «Ведуньи» наконец перестали играть, и стало слышно, что в зале все переговариваются – видимо, те, кто не видел начала этой сцены, расспрашивают своих более удачливых приятелей. Гарри огляделся – девушки вокруг были все как одна со злыми лицами, они взглядами готовы были испепелить незнакомку. А вот парни во все глаза смотрели на невозможное в Хогвартсе зрелище – голую девушку, которую ведет по Большому залу директор. Впрочем, Гарри быстро вернулся взглядом к девушке – поскольку теперь ему представилась возможность посмотреть на неё сзади. И от вида обнаженной попы, половинки которой ходили вверх и вниз во время ходьбы, у него вдруг стала горячей голова, он резко вспотел, а внутри живота словно заплясали бабочки. И он почувствовал отчетливое неудобство в паху – от которого захотелось немедленно избавиться. Гарри встал, но тут же сел. Стоять было еще невыносимее.       Дамблдор поднялся на сцену и помог девушке подняться по ступенькам. МакГонагалл осталась внизу, и весь её вид выражал неодобрение происходящим. «Ведуньи» неловко расступились; гитарист задел грифом стойку с бронзовой тарелкой, и она со звоном упала. Он бросился было поднимать её, но директор одним взмахом палочки всё исправил, и музыкант сконфуженно отошел в сторону, старательно отводя взгляд от девушки.       Дамблдор дважды хлопнул в ладоши, привлекая внимание, хотя необходимости в этом не было. Тишина в Большом зале стояла оглушающая, и все присутствующие смотрели только на сцену и даже почти на директора.       – Друзья! – громко провозгласил Дамблдор. – У нас необычная ситуация. Эта девушка, – скупой жест ладонью в направлении незнакомки, – пожелавшая остаться инкогнито, утверждает, что на Святочном балу был обещан конкурс карнавальных костюмов, и её наряд – тоже карнавальный костюм, с которым она хочет участвовать в этом конкурсе.       Все встревожено зашептались и закрутили головами. Впрочем, и так было понятно, что никаких конкурсов никто не объявлял, а на всех были парадные мантии разных цветов и фасонов. Особенно на Роне.       – Да, вы верно поняли, – продолжил Дамблдор. – Мы не объявляли никаких конкурсов, а в ваших письмах, которые вы получили перед началом занятий в этом году, указана форма, которая была необходима для этого мероприятия – парадная мантия или бальное платье. Рад, что все выполнили это условие. Тем не менее, – директор чуть повысил голос, – у нас тут есть девушка, которая утверждает, что такой конкурс объявлялся и что она в нем участвует. Рождество это праздник, и мы не можем допустить, чтобы из-за недоразумения или недопонимания кто-то ушёл обиженным. Поэтому я прямо сейчас объявляю: конкурсу карнавальных костюмов быть! А приз достается этой смелой девушке, которая пришла в костюме... как он называется?       Девушка снова поднялась на цыпочки и по залу пронесся восторженный вздох мужской половины. Она что-то прошептала на ухо директору – и тот снова глубокомысленно кивнул.       – Что ж, пусть будет так, – провозгласил Дамблдор. – Приз за лучший костюм достается этой смелой девушке, которая пришла на наш бал в наряде «пятерка пик».       Он дважды хлопнул в ладоши, подавая пример, но ему пришлось хлопнуть ещё несколько раз, прежде чем ученики и преподаватели поняли, что нужно делать. Разразились громовые аплодисменты, послышалось даже улюлюканье и залихватский свист – Гарри был готов поклясться, что это были близнецы. Для него самого этот свист стал последней каплей – он вскочил и выбежал из зала, не обратив внимание на заданный уже в его спину недоуменный вопрос Рона, который слишком поздно отвлекся от происходящего на сцене.

***

      Поначалу Гарри собирался пойти в гриффиндорскую башню и принять холодный – нет, ледяной – душ. Так он делал после просмотра журналов близнецов Уизли, и это всегда помогало; он надеялся, что поможет и на этот раз. Хотя обычно после просмотра картинок перед его глазами не стояли обнаженные красотки из тех журналов, ему просто было немного не по себе, и с тем его состоянием холодная вода справлялась прекрасно. Справится ли она с образом незнакомки да ещё и в костюме «пятерки пик» – это было решительно непонятно. Единственное, что Гарри знал твердо – к взрывающимся картам он в ближайшее время близко не подойдет, а свою колоду спустит в унитаз.       Но до башни Гарри не добрался. В одном из сумрачных коридоров он остановился и прислонился горячим лбом к холодному камню стены. Стало легче, и Гарри замер в этой позе, уперевшись для верности в стену еще и ладонями. Ему захотелось раздеться и прижаться к этому холодному камню всем телом – так, наверное, было бы совсем легко, но он ещё не до конца потерял рассудок, чтобы бегать голышом в переполненном студентами и гостями замке. По этому коридору ходили часто и многие, а смелости, которую продемонстрировала та девушка, у него не было. Чар гламура он тоже не знал, хотя они с Гермионой перед первым туром перелопатили горы различных справочников в поисках полезных заклинаний.       Гарри не знал, сколько он простоял в этой позе, но явно недолго. Он даже не начал замерзать, когда услышал стук каблуков по каменному полу, который доносился со стороны Большого зала. Он отлип от стены и встал, перегородив коридор. Ему было интересно, кто ещё ушел с бала, лишив себя зрелища, о котором все студенты будут судачить как минимум до летних каникул.       Незнакомка вынырнула из-за угла неожиданно для Гарри. Он вздрогнул, но и девушка явно не ожидала этой встречи и замерла ярдах в двух от него. Теперь Гарри понял, что имел в виду Рон – чары гламура не изменяли лицо, они просто рассеивали внимание. Он пытался понять, какой формы у девушки глаза и нос, разглядеть её уши и щеки, но не мог, в памяти ничего не оставалось. И тогда он достал палочку и наколдовал «финиту».

***

      – Гермиона?! – удивлению Гарри не было предела.       Их лучшая с Роном подруга перед балом сказалась больной и в Большой зал не пошла. Не призналась она и в том, кто её пригласил; Гарри после её слов о болезни подумал, что Рон был прав, и она врала, лишь бы не идти с ними. Впрочем, он признавал за Гермионой право поступать так, как ей хочется; он и сам бы пропустил этот бал, если бы была хоть малейшая возможность.       – Гарри? – взвизгнула Гермиона. – Ты почему тут?       Она неловко прикрыла грудь и промежность, а по её лицу от смущения пробежали красные пятна.       – Я ушел, не смог смотреть, как там... эту... тебя... награждали... – неловко признался Гарри.       Он почувствовал неясное шевеление в штанах, и ему стало очень противно от самого себя. Перед ним стояла Гермиона, которую он знал уже три года и которая была его другом. Почему же он так на неё реагирует? А почему он так реагировал на неё, когда не знал, что это Гермиона? Или так мальчики реагируют на всех голых девушек? Этого Гарри не знал. Не знал он и у кого об этом можно спросить. Не у Дурслей же?       – Тебе не понравилось? – вдруг спросила Гермиона.       – Нет! – выкрикнул Гарри. – Вернее, да! Понравилось, очень. Но мне было неловко...       – О, понимаю. Это называется «испанский стыд» [1]. Делает кто-то другой, а неловко тебе. Но тебе абсолютно нечего стесняться. Никто не знает, что это была я, и если ты никому...       – Я не расскажу! – перебил её Гарри. – Никому и никогда! Но почему ты... решилась вот так? – Мне стало скучно, – улыбнувшись, призналась Гермиона. – зелья мадам Помфри творят чудеса... я выздоровела и мне захотелось немного похулиганить.       При этих словах Гермиона махнула рукой, оставив грудь без прикрытия, и глаза Гарри сами собой сползли вниз, к маленьким коричневым соскам, которые увенчивали небольшие полушария обнаженной плоти. Гермиона заметила направление его взгляда, напряглась, но потом внезапно опустила обе руки вниз.       – Смотри уж, чего теперь-то, – улыбнулась она.       Но Гарри усилием воли посмотрел прямо в глаза подруги.       – Я не должен, – твердо сказал он. – И тебе не нужно... но... – он вдруг понял, что не знает, что сказать. – А как ты ушла из зала? Они же все должны были побежать за тобой. Там даже Рон есть бросил, – попытался он перевести разговор на более безопасную тему.       – Дамблдор закрыл выход для всех, – Гермиона снова махнула рукой, её грудь качнулась и Гарри невольно уставился на это зрелище, доступное теперь ему одному. – Так что минут пятнадцать у меня есть – чтобы добраться до спальни и снова стать самым больным в этом мире человеком. Пойдем уже. И прекрати коситься, просто смотри.       Гарри послушался, но зря. Напряжение в его паху достигло максимума – и внезапно излилось волной блаженства. Прямо в штаны. А по всему его телу пробежала дрожь как следствие пароксизма довольства.       Гермиона заметила эту дрожь, шагнула вперед и коснулась ладонью груди Гарри.       – Гарри, всё в порядке? – спросила она.       – Д-да... – выдавил из себя Гарри.       Но в его трусах было очень мокро и неприятно, а всё тело внезапно стало ватным – особенно ноги, – ему захотелось опуститься на пол и заснуть. Впрочем, было в случившемся и нечто положительное – теперь он мог спокойно смотреть на голую Гермиону, и его организм никак не реагировал на наготу девушки. По мнению Гарри, это было правильно, ведь именно так он и должен реагировать на Гермиону.       – Нет, – припечатала Гермиона. – Ты определенно не в порядке. Дай я отведу тебя в башню.       Она решительно прижалась к Гарри, попыталась поднять его под руку – и не смогла. От этого прикосновения Гарри ощутил, что в его штанах снова разгорается огонь, но в этот раз всё произошло мгновенно – еще немного мокроты в трусах и еще более сильное опустошение, после которого он всё же опустился на пол, утянув за собой и Гермиону. Девушка пыталась удержаться, но случайно коснулась его штанов районе паха и, вскрикнув, отдернула руку. А потом и вовсе вскочила, отпрыгнув на довольно приличное расстояние.       – Гарри! – возмущенно прошипела Гермиона. – Что ты...       Она внезапно осеклась и прикрыла рот ладонью. Потом подошла и села рядом. Гарри заметил, что её начала бить крупная дрожь, но был бессилен предпринять хоть что-то.       – Ты... я... ты... я... – пролепетала Гермиона. – Вот я дура-то... и они все там такие... о господи... дура...       Она уткнулась Гарри в плечо и заплакала. Это было очень приятно, и Гарри подумал, что он готов сидеть так вечно – хотя, конечно, плач Гермионы его смущал. Но он не понимал, виноват ли он в том, что она плачет, или это какие-то женские причуды, на которые периодически ссылался дядя Вернон.       – Гермиона, ты чего? – Гарри нашел в себе силы коснуться плеча подруги – и сразу же отдернул руку, ощутив пальцами бархат её кожи.       Но зато он понял, что эта кожа еще и ледяная, и вдруг нашел выход из того положения, в котором оказался.       – Гермиона, извини, я должен был раньше...       Не вставая, он стянул с себя парадную мантию и накинул её Гермионе на плечи. Та благодарно ткнулась ему лбом в плечо и запахнула одежду, наконец прикрыв свое обнаженное тело.       – Спасибо, – Гарри еле различил шепот девушки.       Они посидели ещё буквально минуту – для Гарри она пролетела в один миг, – а потом Гермиона встрепенулась и в одно движение поднялась на ноги.       – Надо идти, – решительно сказала она. – Мне ещё больной надо притвориться. Да и тебе стоит привести себя в порядок до прихода соседей.       Она невольно скосила глаза на его пах, и Гарри покраснел.       – Извини, – пробурчал он. – Я не знаю, что на меня нашло... такого ещё не было.       – Я поняла, – ответила Гермиона. – Извини, но это я должна просить прощения. Мне показалось, что эта шутка всех развеселит, тем более что меня никто не узнал. А теперь-то я понимаю, что это совсем не шутка. Сотня парней подходящего возраста... не завидую их партнершам.       – Ты о чем? – недоуменно спросил Гарри.       – А... извини. Сейчас. Вообще-то не я должна тебе об этом рассказывать... но... ты знаешь о сексе?       Лицо Гарри залила краска, но он мужественно кивнул. О сексе он знал – видимо, не всё и исключительно в теории. Во всяком случае, он знал, что такое слово есть.       – Нормальная реакция мужчин на обнаженных женщин – возбуждение. Вот вы все – или почти все – и возбудились. У тебя первый раз эякуляция?       – Что?       – О господи... – недовольно прошептала Гермиона. – Семяизвержение? – она заметила недоумение в глазах Гарри, вздохнула и добавила: – Впервые в штанах мокро?       – Это? Это да, первый раз, – почти с облегчением сказал Гарри.       – Ну так это нормально, не переживай. У тебя организм... Мерлин, я как по справочнику говорю. Извини. В общем, поздравляю, Гарри, ты вырос. А теперь пошли быстрее в башню, пока никто не появился.

***

      До гриффиндорской башни Гарри и Гермиона добрались без приключений. Гарри уже отошел от случившегося – правда, его снова начало тянуть посмотреть на обнаженное тело подруги, но он стеснялся попросить. Гермиона сказала Полной Даме пароль – и они быстро проскользнули в гостиную.       – Фух... – шумно выдохнула Гермиона. – Чтобы я ещё раз решилась на такую авантюру... Спасибо, Гарри.       – За что? – удивился он.       – За то, что дал одежду, – Гермиона указала на парадную мантию, которая хорошо её укрывала от нескромных взглядов, хотя и была излишне свободной. – И не дал замерзнуть. Ты настоящий друг.       – Но...       Гарри прервался. То, что он хотел сказать, нельзя было говорить. Но и не говорить этого было нельзя.       – Да? – подбодрила его Гермиона.       Гарри набрал побольше воздуха, выдохнул и решительно сказал.       – Гермиона, ты очень красивая!       – Спасибо, – улыбнулась она и тихо спросила: – Я пойду?       – Нет! – Гарри сделал шаг вперед и перекрыл ей проход к лестнице. – Извини, но я должен... Гермиона, ты будешь моей девушкой?       Гарри внезапно стало очень стыдно. Всё это выглядело так, словно он не замечал красоту своей подруги на протяжении всех прошедших лет, а предложил ей встречаться только когда увидел обнаженной. Это выглядело нечестно – по отношению к ней.       – Неожиданно, – прошептала Гермиона. – Но это необязательно, Гарри. Я всё равно буду твоим другом. Всегда.       – Нет, я действительно хочу этого, – сказал он. – Гермиона, что ты скажешь на мое предложение? Ответь сейчас, утром я... я не знаю. Надо сейчас!       – Ты предложил мне это лишь из-за того, что увидел меня без одежды и почувствовал обязанным? Гарри, еще раз говорю – не нужно.       – Нет, просто я подумал... ну я много чего подумал. Но даже когда я не знал, что это ты... в общем, ты очень красивая. И умная. И ты одна меня никогда не подводила... даже Рон в меня не верил, а ты мне помогала. Будь моей девушкой? Пожалуйста.       Десять секунд, что длилось молчание, растянулись для Гарри в целую кайнозойскую эру.       – Гарри... я согласна.       Гермиона внезапно подалась вперед и чмокнула Гарри прямо в губы. А потом проскользнула мимо – к лестнице. Гарри стоял столбом и не знал, что делать. Но когда Гермиона уже была на середине пролета, он внезапно понял, что не задал подруге – или уже своей девушке – самый главный вопрос, без ответа на который сегодня просто не заснет.       – Гермиона! – окликнул он.       Гермиона замерла на полушаге, но не оглянулась.       – Да, Гарри? – глухо сказала она.       – Гермиона, а почему твой костюм назывался «пятерка пик»? – спросил Гарри.       Гермиона медленно повернулась к нему. Одной рукой она расстегнула застежку мантии – и неуловимым движением скинула её на лестницу. Потом скрестила руки на груди – так, чтобы сжатые в кулачки ладони оказались на уровне плеч. После этого девушка сделала шаг в сторону, чтобы быть полностью доступной взгляду Гарри. Тот посмотрел на Гермиону – на всю ее фигуру, на кулачки в черных перчатках, на узкие ступни в черных остроносых туфлях на высоком каблуке, на черный треугольник волос на её лобке. И внезапно понял.       – Вот поэтому, – сказала Гермиона [2], показала Гарри язык и, запулив ногой в его сторону парадную мантию, скрылась за дверью спален.       А Гарри, поймав свою одежду, так и остался стоять внизу лестницы, пытаясь запомнить только что увиденную волшебную картину, а заодно понять, как очередной огонь в паху связан с неведомым сексом и что ему нужно сделать прямо сейчас. Внутренний голос подсказывал, что в первую очередь нужно переодеться. Но что-то неведомое, на уровне инстинктов, рекомендовало сначала принять очень, очень холодный душ.