Happy New Year, Arin

Вот вам весёлый декабрь Из огоньков витрин Из проводов и камня, Из гололёда шин.

За окном снег и звонкие машинные сигналки. Снаружи снова пробка. В кабинете полумрак.Это нарушение правил — конечно, в клинике никогда нельзя сидеть в темноте, ещё и в рабочее время, ещё и при пациентах, но… В последние полчаса последнего рабочего дня в этом году можно сделать небольшое исключение. Тем более, когда темноту озаряют множество маленьких цветных огоньков на окне и импровизированной (но всё равно самой лучшей) ёлки. Импровизированной — потому что правила пожарной безопасности запрещают ставить в кабинете ёлку больше двадцати сантиметров, и тут уж я не хотел ограничиваться полумерами, так что в дело пошли «введение в психоанализ», «Характеры и расстройства личности», «Общая психология», «Психология убеждения» и всё то, что я смог найти в шкафу, чтобы соорудить книжную ёлочку которая мало того, что вышла выше метра, так ещё и за рамки правил, вроде как, не выходила — потому что книги в кабинете были всегда. На самом деле вся эта новогодняя весёлость совсем не в моём характере — куда больше мне по душе осень, но на этот раз я решил попытаться. К тому же Эмиль (мой главврач) явно намекнул, что желает видеть у всех самое праздничное настроение и на лицах и в кабинетах — вот уж кто явно любил новый год. Настолько, что даже отчитал меня за отсутствие снежинок на окне («снежинки, дорогуша! В смысле ты не умеешь? Где твой новогодний дух, Арин? Давай-ка изыщи!»), и тогда уж пришлось постараться и включить изобретательность, потому что в этот раз отношения с начальством у меня сложились почти что дружеские, и портить новогоднее настроение ним в мои планы совсем не входило. Но моей изобретательности хватило ровно на то, чтобы попросить Эрика помочь со снежинками, а после — подключить и Дрейка с Дереком, которые приехали погостить на зимние каникулы. Приехали, конечно, своим любимым способом — на попутках. Но это всё отступление. Мой нынешний пациент явно не слишком проникся новогодним настроением — сидел, съёжившись, на диванчике, угрюмо глядел в окно, и кутался в свитер, в котором явно ходил его отец или ещё кто-то. Старый, растянутый, грубой вязки свитер. Такие были популярны раньше, но не теперь, и не у детей шестнадцати лет. Он не любил говорить, хотя его перевели ко мне уже полгода как. Суицидальные наклонности, множество попыток, постоянные самоповреждения. С таким редко направляют ко мне, обычно родители предпочитают больницу после первой попытки, но тут дело было иное: от ребёнка просто отмахнулись и записали его в клинику. Поначалу даже не нашу — похуже, но та закрылась и так мальчик попал ко мне. Не слишком хорошая ситуация для тех, кому нужно свыкаться с новой обстановкой и врачом, но в целом лучше чем было, потому что я был уверен — я смогу поправить дело. — Как вы будете отмечать? — спросил он, разворачиваясь ко мне — большие серые глаза из-под неряшливых каштановых прядей глядели уже не так настороженно, как в первые наши дни, теперь просто — очень устало. За время нашего общения я учился подмечать степень его усталости и то, как часто он старается оттягивать рукава ненароком. Опускает их до самых пальцев — потому что под свитером новые порезы, всё очень плохо. Иногда почти не трогает, но тогда во взгляде какое-то беспокойство, ожидание чего-то, чего я не знал и о чём он пока не говорил. У меня были предположения, но все — настолько ужасны, что я не хотел бы верить ни в одно из них. — С братом и сыном, — сказал я. — Ничего необычного, просто посидим дома. — А, — отозвался он, а потом снова замолчал ненадолго. Было видно, что он хочет как-то продолжить разговор, сказать ещё что-то, так что я не мешал ему. — Ему пять? — уточнил он в итоге. — Пять с половиной, — улыбнулся я, потому что Эрик особо настаивал на том, что пять с половиной — отдельное число и ему нужен отдельный день рождения. Так и быть, можно маленький подарок. — Ясно, — вздохнул он, сдавшись, и я понял, что он не сможет связать это с тем, что хочет рассказать, по крайней мере, пока. Я не торопил его — порой нужно было дать людям дойти самим, подождать и не трогать, а в случае с Шейном это работало всегда. Все наши сеансы носили для него положительный характер — даже несмотря на то, что бывали дни, в которые он не говорил ни слова — но я видел, что он отдыхает. Однажды он даже заснул у меня в кабинете — он был последним пациентом, пришёл в восемь и я не трогал его его законные полтора часа — а потом не трогал оставшееся время до полуночи, пока сам доделывал отчёты. И только после этого случая — когда я не трогал его, дал отдохнуть и проводил до дома после, он немного расслабился, стал приходить ко мне без затравленной настороженности во взгляде, потому что я понимал, что порой человеку просто необходимо безопасное место вне дома. И он понял, что я это понимаю. — А вы как будете отмечать, Шейн? — спросил я, снова взяв инициативу от разговора в свои руки, потому что когда он готов был говорить глупо было терять возможность. — А. Ну… Домой, там, пойду. Наверное. Погуляю. Не знаю, — пробормотал он, и по тому, как он прикусил щёку, и по тому, как он отвёл взгляд, я понял, что ни гулять ни домой он не собирается. Он не хотел домой — это было очевидно всегда. И мне так хотелось бы помочь ему в этом — я отлично понимал, что значит расти в пространстве, не чувствуя в нём безопасности, я понимал, что порезы Шейна не возникают просто потому что, а отчаяние, с которым он порой молчит — огромная проблема, которую можно решить только адекватным человеческим общением, но… Нельзя было. Наше общение не было человеческим — мы были разделены чертой, которая отделяет всех врачей от пациентов, но с другой стороны… Какого чёрта? Однажды я перешёл черту — и у меня появился Эрик. Лучшее решение в моей жизни, объективно. И ломаться в такой ситуации было просто нелепо. — Хотите — приходите ко мне, — предложил я. — Мой брат вашего возраста, и с ним не бывает скучно. Шейн вскинул голову, и по изумлению, полыхнувшему в этих больших глазах (иногда мне казалось, что они слишком большие для всей этой болезненности), сложно было понять, как он отнёсся к моему предложению. Но хоть в штыки не воспринял — уже хорошо. — А так можно было? Вы серьёзно? — уточнил он осторожно, а потом чуть нахмурился и мотнул головой, снова закрылся чёлкой и оборвал себя ещё до того, как поверить в это. — А, нет. Спасибо. Я правда домой. Семья и всё такое. «Семья и всё такое» — скажет ли так человек, который действительно собирается проводить время с семьёй? Я не был уверен, но настаивать не мог, да и времени уже не оставалось — в новый год клиника закрывалась раньше, теперь было уже восемь, и судя по весёлым голосам уходящих сотрудников из-за двери, я был последним в здании, кто работал. Это понял и Шейн. Вздохнул — он не хотел уходить, и у меня было нехорошее предположение, что он собирается шататься по городу один всю новогоднюю ночь. — Вы всегда можете позвонить мне, — напомнил я ему. Снова не по правилам, конечно же было рабочее время, в которое пациенты могли звонить, но… Когда дело касалось детей с суцидальными наклонностями я предпочитал закрывать на правила глаза. Для него — исключение. — Спасибо, — сказал он, поднимаясь и складывая плед на диванчике. — Я знаю. Думаю всё нормально будет. Но спасибо. Ещё минуту мы собирались молча — Шейн стоял у окна и молчал, пока я накидывал пальто и шарф, он снова ждал чего-то, а я не торопился и ждал, пока он будет готов. Потому что там, в коридоре, он бы ничего не сказал — там яркий свет, кабинеты, смех и прощающиеся друг с другом сотрудники, в который раз повторяющие «ну, до следующего года». Нет, там не хотелось ничего говорить. — Здорово, что наша больница закрылась, — меланхолично сказал он. — И что меня перевели к вам. Ладно… С новым годом вас, — попрощался он, и посмотрел как-то странно, качнулся вперёд, но прежде чем я проанализировал ситуацию и понял, что это было, он резко развернулся и вышел из кабинета. И мне ничего не оставалось, кроме как позволить ему и это.

***

Улицы тридцать первого декабря всегда представляют собой наглядную демонстрацию безумия, в каком бы городе ты ни был. Прошлый новый год я был в другом месте, то было не самое лучшее время, но и тогда всё внешнее было примерно такое же, как и теперь: яркие новогодние витрины, шумные толпы и суетливо бегающие по городу люди, пытающиеся в спешке добыть подарки семье и друзьям. И нужно отдать должное этой суете — едва я вышел из клиники, она поглотила с головой, сразу выветрила из меня все мысли о работе, чего в принципе никогда не случалось, и затопила насущными проблемами. В этом году я в кои-то веки решил избежать ужасной погони за покупками: подарок Дрейку я заказал ещё в ноябре, его оставалось только забрать. Правда, нужно было купить подарок ещё для Дерека, потому что Дрейк при всём своём уме не додумался сообщить мне, что они приедут вместе, а я по-растерянности не учёл, что эти двое в последний год представляют собой наглядную демонстрацию поговорок «два сапога пара», «одного поля ягоды», «птицы одного полёта», «одного дерева листки» и так далее. Короче мне явно стоило бы вспомнить, что сказал Дрейк — говори и Дерек, но я не слезал со своей рабочей волны и как-то упустил это. Благо — мне нужно было купить только один подарок. Хоть для Эрика у меня всё было готово и спрятано дома. С ним вообще повезло больше всех: он с осени сообщил, что хочет, и не уставал напоминать об этом оставшиеся восемь недель: Абсолютно. Белый. Пазл. На. Двадцать. Тысяч. Деталек. Судя по моим подсчётам по размеру он выходил как треть пола у Эрика в комнате, но как оказалось — на это и был его расчёт. Так что его двенадцатикиллограмовая, сделанная на заказ и выданная опешившим от такого продавцом, празднично упакованная коробка ждала своего часа дома. Конечно я добавил и своих штучек: сладости, которые он любил, минималистичную книжку и маленького игрушечного паука, потому что он обожал пауков и не уставал собирать все паучьи игрушки, что видел. Итак, у меня оставалось два дела и можно было наконец идти домой — я ждал этого весь день, с того самого момента, как вышел, оставив всю компанию развлекаться, и… Честно говоря, такое со мной было впервые. Впервые мне хотелось быть где-то и с кем-то в новый год, впервые мне хотелось вернуться поскорее — потому что прежние праздники Дрейк проводил с друзьями, прошлый новый год выпал на довольно тяжёлое время и прошёл как-то мимо нас с Эриком, но теперь всё было иначе. Нет, конечно одиночество никуда не делось — оно осталось со мной, клубилось где-то в груди, иногда накатывало почти болезненно, и иногда я действительно уставал от него, но отличие было в том, что теперь я не мог останавливаться и жалеть себя. Я был нужен Эрику, иногда — Дрейку с его парнем. Я был нужен Шейну, и это было очевидно. Поэтому было совсем не так важно, что мне был нужен Адалар. Не важно, что временами я снова возвращался воспоминаниями к тому, что произошло, но уже другому, выбеленому, потому что так работают человеческие воспоминания — ты держишь что-то в голове, и психика не хочет помнить плохое. Изменяет детали, убирает недочёты, и вот перед тобой новое воспоминание. Умом я понимал, что были удары, ссоры, и дикое, невыносимое давление, но… Я всё равно вспоминал, как здорово было обнимать его ночами. И нет, я не убивался по нашим отношениям — временами спал с людьми, иногда находил пару минут на разговоры. Но как я и предполагал — в мыслях и под сердцем всегда оставалось только одно имя. Но это всё не так важно. Как я уже говорил, для Дрейка всё было готово, потому прямо по дороге домой я забежал в магазин, куда должен был прийти мой заказ для Дрейка — он любил фотографии, и мечтал о камере которую явно не мог позволить себе подросток и на которую я своевременно отложил по нескольку частей от своих зарплат. Она должна была прийти уже несколько дней как, но уже в тот момент, когда я обратился к консультанту в забавной новогодней шапочке и он сверил что-то по своим бумагам, я понял, что ситуация потрачена. — Понимаете, дело в том, что с этим заказом возникли некоторые проблемы, — запинаясь, начал он, и я инстинктивно опустил взгляд на бейдж, подмечая догадку: «стажёр». — При транспортировке видите ли… Он говорит и говорит, но меня это не особо волнует, тут ясно одно: камеры у Дрейка не будет. Может, через пару недель — но не сейчас. И у меня нет подарка на новый год. Господи. — Ничего страшного, — говорю я парню, который от беспокойства начинает теребить свой несчастный бейдж, словно думает, что я пойду к директору магазина жаловаться на него. — Через пару недель приду. Спасибо. — С наступающим! — радостно отзывается он вдогонку мне, я выдыхаю «и вас», и снова выхожу на шумную улицу. Без подарка. «Ничего страшного» — повторяю уже себе, хотя внутренний голос говорит мне, что нет, страшно, очень страшно. Что мне делать? Где искать подарок? Полдевятого. Что мне делать? Так, ладно. За последний год я кое-как приучил себя не падать духом от маленьких (или больших как в данном случае) проблем. Я всё равно собирался искать подарок Дереку — поищу и Дрейку. До девяти время есть, а потом домой. И я влился в весь этот шумящий новогодний водоворот людей, пытаясь не вспоминать всю ту чушь, что я изучал по психологии толпы и так далее, хотя она всё равно лезла в мою параноидальную голову — это я отключать в себе так и не научился. Нет, ну правда — пошло бы что-нибудь не так, хоть что-то — и все эти весело орущие люди вмиг бы изменили направление, и никого да не волновала давка: паника всегда всё перекрывает. И любой, кто более-менее анализирует ситуацию, припомнил бы несколько основных правил поведения в толпе, несложные советы, но я не имел желания припоминать и анализировать. К тому же куда больше чем толпа я боялся налажать с подарком, так что… Что ж, главное — правильно расставить приоритеты. В первых трёх магазинах мне не повезло — в книжном не оказалось ничего из того, что могло бы порадовать Дрейка, в ларьке рядом прямо передо мной забрали милейшего новогоднего оленя, который был как раз в духе моего брата если присыпать его конфетами, в третьем просто напросто не нашлось ничего, что смогло бы преодолеть тот порог, что я поставил минимальным для качества подарка. Четвёртый магазин закрылся прямо передо мной. Тут уж начало подкатывать отчаяние — ещё и усталость от быстрой ходьбы сказывалась, так что я остановился на минутку — посидеть на занесённых снегом ступеньках магазинчика, в который не успел. Ужасно. Я закрыл глаза, на секунду выпадая из этой празднично-весёлой реальности, возвращаясь воспоминаниями на год назад — в мой первый новый год без прежней жизни, без привычной работы и дома. Год назад в этот же день, когда снаружи ревел ветер, били часы и все поднимали бокалы с тостами я лежал в темноте на своём диване, отходил от панической атаки, вызванной одиночеством, молчал и не включал свет, потому что не мог разбудить Эрика. Я не мог успокоиться, не мог дышать нормально, не мог перестать вспоминать, и, хуже всего из происходящего тогда, я не мог перестать скучать по нему. Его голосу. Его взгляду и объятиям. Его прикосновениям, которых мне так не хватало. Его со мной рядом. И пропасть в груди расширялась и давила с такой силой, что я не верил, что смогу пережить это. Но вот прошёл год, и я всё ещё жив. Эта поговорка о том, что время лечит, разумеется, не работала — время не лечило, легче не становилось. По крайней мере боли не становилось меньше, но жизнь помогала с другой стороны — она помогала свыкаться. И помогла мне. Когда я засыпал и просыпался с мыслью о нём первые полгода, я скучал по нему так болезненно и интенсивно, как когда-то боялся его. Я не мог отделаться от его образа, в толпах серого народа цеплялся взглядом за его черты, каждый день порывался найти его, узнать, как он живёт и что с ним — благо, это я смог в себе пресечь. Но было так тяжело. Даже теперь ничего не поменялось. Эти чувства никуда не ушли, осознание их конечности тоже. Их не стало меньше, но что сыграло на руку — они стали привычны. Оставалось только принять их и жить с ними. Едва это произошло — жить стало легче. Я открыл глаза вовремя — мимо плавно проплыла компания подростков с бенгальскими огнями: ещё одна вспышка веселья. Компания поздравила меня с наступающим, и я поздравил их. Всё было хорошо. Возможно, не совсем так, как я хотел, но точно куда лучше, чем я заслуживал. Пора было брать себя в руки. Дома меня ждёт семья, и я знал, что Дрейк, да и тем более Дерек, приняли бы меня и так, без подарков. Так что я унывал совершенно напрасно — просто из-за потери контроля над ситуацией, что было совсем не так важно. Пора было идти дальше. Я поднялся, стряхнул снег с пальто и волос. У меня ещё был шанс найти что-то в подарок — впереди на площади открыли рождественскую ярмарку со множеством маленьких ларьков. Конечно, большая часть из них была с едой, но были и различные новогодние штучки — Дрейк как раз очень любил такое, можно было попробовать поискать там, так что я поспешил вперёд по заснеженной дороге, вихряя между спешащими людьми и прогуливающимися парочками. У меня не было какого-то особого настроения, о котором так или иначе говорили все любители зимних праздников, но что меня действительно радовало — прекращение хоть на пару дней всей этой тоскливой рутины, которая окутывала людей и которую я наблюдал каждый день по дороге на работу, на работе и в любом месте, куда бы не приходил. Но праздники заставляли взбодриться так или иначе — даже тех, кто не особо их любил. Итак, я пришёл на зимнюю ярмарку в центре города — народу здесь было неприятно много, я сходу заметил трёх своих коллег у трёх разных ларьков, но выбора у меня не было. И идей относительно того, где добывать ему подарок — тоже. «Пусть никто не будет одинок в этот новый год», — пропело радио из глубин ларька, и я перевёл взгляд с бело-красных леденцов на яркие пряничные домики. Был ли я одинок в этот новый год? Я не знал, мог ли ответить на эти вопрос. Сказать так было бы нечестно как минимум по отношению к Дрейку, который всегда очень переживал из-за того, что оставляет меня и идёт к друзьям. И я был очень, очень благодарен ему за это, но правда была в том, что я не мог избавиться от того, что сидело во мне с детства. С семьёй, в любых отношениях — даже с Адаларом, но я не мог. Однако была большая разница между тем, чтобы чувствовать одиночество и тем, чтобы быть одному. И в этот новый год я не был один. Благодаря им всем, потому что они все были со мной, по какой-то причине, но были, хоть я этого совсем не заслуживал.

***

С подарками пронесло. Мне повезло — я нашёл всё что нужно в одном из крохотных последних ларьков, до которых просто напросто не доходила большая часть людей. Мне на руку сыграло также то, что эти двое плотно сидели на какой-то своей волне и не слишком увлекались обычными вещами: Дерек коллекционировал разного вида часы и постоянно искал новые и необычные, а Дрейк был просто без ума от всего милого. Ларёк с новогодним барахлом предоставил мне прямо-таки идеальный подарок обоим в лице парных часов с праздничной новогодней гравировочкой и приемлемо-милой праздничной упаковкой. Конечно, я присыпал всё это пряниками и леденцами, так что в целом вышло неплохо, хоть и далеко до того, что я дарил обычно. Вроде пронесло. По канону жанра, стоило мне подумать об этом — завибрировал в кармане телефон. Я понял, что это Дрейк наверняка решил узнать, не умер ли я где-то на работе, но ошибся и на несколько секунд тупо залип в экран. Звонил Шейн. — Да? — сказал я, стараясь звучать ровнее и не позволять себе показывать отчаяния. Даже маленькие отклонения от привычного плана всё ещё выбивали меня из колеи. — Добрый вечер, Шейн. — Простите, — послышался в динамике сдавленный голос, разом заставивший отступить прочие мысли. — Я знаю про часы приёма и такое, но вы сказали сегодня и… — Всё нормально, — успокоил я его, сморгнув с ресниц хлопья снега. — Вы можете звонить когда захотите. Что случилось? — Можно… Можно я всё же приду? — спросил Шейн, и по голосу я понял, как тяжело ему даётся и этот звонок и этот вопрос. — Если это правда нормально. Просто я… Я не знал… — Разумеется, — заверил его я, решив не заставлять говорить о произошедшем так, вынужденно и из-за ситуации. — Мы будем очень вам рады. Я ещё не дома, мы можем как раз встретиться в городе. — Да? — уточнил он, и я на миг закрыл глаза, внезапно понимая, какой он ребёнок. Дрейк всегда был куда целостнее и взрослее своих лет, Дрейк был куда более эмоционально стабилен, чем большинство моих пациентов или прочих детей. Но Шейн — он был как я. Он был переломанным. — Да. Конечно. — повторил я. Мы договорились встретиться на площади — недалеко от того места, где был теперь я, и закончили разговор. У меня оставалось ещё немного времени на то, чтобы придумать, что делать со всем этим. Итак, систематизируя проблемы. С подарками я, кажется, разобрался, но пришли новые в лице Шейна, у которого, кажется, были серьёзные неприятности — иначе он бы никогда не позвонил мне. Более того, я обещал Эрику вернуться в девять и задерживался пока хорошо если на час. Это только казалось мелочью, но на деле было большой проблемой, потому что мне никак нельзя было задерживаться: если я приходил даже на минуту позже обещанного времени, Эрик начинал беспокоиться, садился у двери и не отходил от неё до моего прихода, где бы ни находился. Больше всего это напрягало воспитателей, но поняв суть дел, я почти никогда не задерживался. Сейчас, правда, его развлекали Дрейк и Дерек, но я в принципе не любил подобных ситуаций. Впрочем, самым главным вопросом и проблемой всё ещё оставался Шейн, который пришёл на место встречи спустя двадцать минут и пришёл… Совсем не в лучшем своём состоянии — без куртки в мороз под минус пять и с новым синяком на скуле. Как я и думал, вечер перестал быть приемлемым на том моменте, когда я не забрал подарок Дрейка, теперь же он и вовсе выходил из-под контроля, и избитый подросток передо мной был живым тому доказательством. Я не стал спрашивать, что случилось. Проигнорировал возражения и одолжил пальто, в которое он после недолгих пререканий, но завернулся. Его хотя бы перестало трясти. Но такими темпами могло начать трясти меня, потому что я ненавидел, когда моя жизнь скатывалась в такое безумие. Впрочем, это случалось куда чаще, чем хотелось бы. Но этого не должно было случаться с детьми — и с Шейном тем более. На самом деле я и раньше замечал, что его били, но на мои вопросы он отвечал неохотно и почти всегда говорил, что это его дело. Иногда говорил, что это разборки в школе, но теперь становилось очевидно, что и там он немного отходил от правды: его били дома. И я снова ничего не мог сделать. Это было так глупо. Я знал о происходящем, но находился в той самой ситуации, где любые попытки изменить положение были бы превышением моих полномочий, да и Шейн явно не хотел ничего подобного — его выдрессировали на молчание с детства. Я видел такое прежде и видел теперь в нём, что он просто не мог сказать, даже если хотел — вербальное выражение для него было почти что невозможным. И он выражал невербально — всеми своими порезами как попытками сказать (хотя и их он скрывал, так что это было равносильно крику в подушку), своими взглядами и молчанием на сеансах. Можно сказать, что он делал всё, что мог, но проблема была в том, что в таких ситуациях выход был обычно один — ребёнка должны были забрать из семьи, в которой к нему применяется систематическое насилие. Другое дело — во многих ситуациях это было мало осуществимо законодательно, если никто не жаловался или, скажем, если у родителей были связи. Я знал, что у его отчима они были. Он это знал. И всё, что я мог в сухом остатке — ставить наши сеансы на вечер, чтобы он мог отдохнуть и поспать у меня в кабинете, потом — провожать домой и говорить, если он хотел говорить. Конечно, этого было недостаточно, но пока это всё, что я мог. — Спасибо за куртку, — сказал он, опуская взгляд. На моей памяти он никогда прежде так не смущался. — Вы не замёрзнете? — «Холод всегда мне был по душе», — отозвался я, цитируя песенку, которую Эрик прослушал раз, скажем, тысячу за эту зиму. — Пустяки. Пойдёмте угощу вас горячим шоколадом. Это как раз по пути. — Простите ещё раз, — начал он, ссутуливаясь и сразу становясь меньше, — я не хотел вас напрягать. Тем более в эту ночь. Просто… простите, — вздохнул он, снова начав и не сумев закончить. Чем дольше это продолжалось, тем хуже становилось моё предчувствие по этому поводу — да, людям тяжело рассказывать о многих вещах, но то, как вёл себя Шейн, и то, как у него перехватывало дыхание от одной только попытки было совсем нехорошим знаком. Не стоило его заставлять. Конечно, я мог бы рассказать о своём отце, о том, как ушёл из дома в шестнадцать, но… Мог ли я на деле? Нет. Я отлично понимал разницу в контексте, ситуациях, и нас самих. Скажи я ему обо всём, что делал в его возрасте это было бы в лучшем случае плохим планом для него, в худшем — очередной пример безвыходности ситуации. Конечно, порой хорошо узнать от кого-то рядом, что и с ним такое было, но в данном случае это бы совсем не помогло. И я не хотел оказаться тем взрослым, который сказал бы «я в твои годы». Ему нужно было совсем иное. — Вы можете позвонить или прийти когда захотите и не волноваться зря, — сказал я в итоге. — Не переживайте о таких мелочах. Мне это совсем ничего не стоит. Он глянул на меня своим невозможным взглядом огромных, грустных глаз, но улыбнулся — искренне улыбнулся, и от этого на душе стало немного теплее. Мы зашли в маленькую кафеенку недалеко от дома за десять минут до закрытия. Конечно, можно было идти прямиком домой и не задерживаться сильнее, но мне хотелось как-то взбодрить его после всего, да и согреться бы не помешало (ведь на самом деле холод никогда не был мне по душе, тем более, когда я ходил по морозу в лёгком свитере). Я взял кофе, Шейну купил горячий шоколад, которому он изумился настолько, словно не ожидал, что я вообще куплю ему что-либо. Хотя что-то подсказывало мне, что так оно и было. Я глядел на часы пока ждал свой кофе и тихонько радовался тому, что вполне успеваю домой к десяти — совсем не так плохо, как могло быть, потому что правда, я ожидал куда худшего расклада. В кофейне было приятно тепло и празднично с этими их новогодними жёлтыми огоньками, игрушечными оленями и девушкой за прилавком в красно-белой шапке. Шейн грел ладони о стаканчик, уткнувшись в него носом и прикрыв глаза. Так уютно и хорошо, но мне всё же хотелось попасть домой поскорее — в уют и тепло насовсем. И у меня почти вышло. И я даже получил свой кофе. И даже расплатился. И даже сделал шаг к выходу, но… Но. Но. Но. Конечно. — Простите, — окликнула нас девушка из-за прилавка. — А вы очень торопитесь? Я переглянулся с Шейном, который, казалось, не понял ничего. А вот я понял: потрачено. Ладно. — Пока не слишком, — сказал я, бросая беглый взгляд на их настенные часы, нелепо украшенные мишурой. — Ой, да? Как здорово! А можно вас попросить? Вы у меня последние клиенты, я вообще редко во вторую смену работаю, а сейчас вот так вышло — короче я никогда так поздно не заканчивала, ещё и сегодня… — Вас проводить домой? — уточнил я, поняв почти с первых слов, к чему идёт дело. Девушка кивнула. Я снова переглянулся с Шейном, который по-видимому не понимал ещё пуще прежнего, но согласился, твердя самому себе, что много времени это не займёт: девушка явно бы не стала устраиваться работать в кофейню на другом конце города. Я точно успевал домой к половине. Конечно, пришлось настрочить сообщение Дрейку с пояснением дел и написать очередное голосовое сообщение для Эрика, который не верил никому, если я просил что-то ему передать, но в итоге я не жалел, что согласился — уж мне-то не нужно было объяснять, как напряжно было ходить по тёмным улицам в одиночку. Мне в своё время было напряжно, что уж говорить про студентку ростом полтора метра в слишком коротком для переулков новогоднем платье? Короче говоря я не мог отказать. И мы отправились провожать девушку, что смешило меня даже несмотря на ситуацию: всё же я никогда этого не делал. За всё моё насыщенное событиями прошлое мне и в голову не приходило провожать девушек, встречаться с ними или делать ещё какие-нибудь натуральные вещи. Хотя меня вот провожали часто. — Ой, спасибо вам большое, — тараторила она. — Это совсем недалеко. Просто там, ну, знаете, фонари не горят, а сейчас ещё и время такое. Район у нас не очень, да? Я вот помню пару лет назад — мы с мамой шли как-то, так у неё сумку прямо из рук вырвали, представляете? — Меня тоже как-то попытались ограбить! — с энтузиазмом поддержал Шейн. — Правда, у меня не было ничего, а телефон был настолько раз… долбан, что они решили его не брать, но да. Я молчал и предпочитал не вмешиваться в этот разговор со своими весёлыми историями, тем более, что пока эти двое болтали (хоть Шейн отвлёкся немного), мы и правда вошли во дворы, где и правда не горели фонари. Недалеко от нас у подъезда смеялась компания. Тут уж оба моих спутника замолчали, я почувствовал, как жмётся ко мне Шейн с одной стороны и как руки девушки обвивают мою руку с другой. Очень интересно. Я, конечно, всё понимал, но в упор не мог понять, с чего эти двое вообще решили, что я могу их защитить? Ладно-то Шейн, ему шестнадцать, но девушка?.. Впрочем, судя по всему она недалеко ушла от возраста парня. Ну да ладно. На самом деле я был почти уверен, что в случае чего смогу решить проблему. Так было у меня со всем в жизни после появления в ней (и последующего исчезновения из неё) Адалара. Я смотрел на проблему, она не была связана с ним и я понимал, что в принципе в состоянии её решить. Хотя даже то, что происходило теперь, отдавало Адаларом — как и всё, что было у меня в жизни. Тут уж ассоциации были прямее некуда — ночь, темнота и подворотня. Я чувствовал, как по коже ползут мурашки от воспоминаний, но не был уверен, что боюсь этого. То есть той ночи я боялся, но моя психика скрывала это теперь за семью замками, а всё, что я помнил… Впрочем я не хотел думать об этом. Не хотел, чтобы дыра в груди снова разрасталась, не хотел видеть во сне зелёные глаза и сильные руки, не хотел просыпаться от боли — нет, я не хотел этого хотя бы в новый год. Поэтому нужно было хоть попытаться не вспоминать о нём сегодня. За мыслями про Адалара я как и всегда не заметил, как мы дошли до нужного подъезда: и все трое, сами того не замечая, вздохнули с некоторым облегчением и остановились на этой маленькой освещённой неярким желтоватым светом подъездной территории. Было даже смешно от того, насколько мы трое были нездоровы со всеми этими страхами, но думать об этом у меня уже не было времен. Девушка с благодарностями и улыбками ещё некоторое время пыталась зазвать нас в гости («новый год же!»), в качестве признательности, но мы всё же смогли вежливо, но верно поспешить к себе на новый год. Десять двадцать. Всё было не так плохо.

***

Часы пробили полночь, и по квартире пронёсся радостный гул голосов и звон бокалов. Говорят, во время боя часов нужно загадывать желание — я занимался этим всё детство и они никогда не сбывались, так что в итоге я перестал верить в подобные вещи. Но в эту ночь вспомнил об этом снова, и на секунду подумал о том, что если бы мне удалось поверить… Да. Если бы мне удалось поверить в возможность исполнения, я бы загадал лишь одно. Наверное, никогда прежде я не отмечал новый год в такой большой компании. Более того — большой и совсем не агрессивной, с весельем и смехом, с разговорами, а не гнетущим молчанием. Единственной моей компанией была семья в детстве ещё до появления Дрейка, и хуже этого ничего быть не могло, но теперь… Теперь у меня была своя семья. И я никак не мог взять в толк, откуда у такого как я такие чудесные люди рядом. Шейна приняли «на ура». Конечно, поначалу он был обескуражен взрывным напором новогоднего веселья Дрейка, но тут ему на помощь пришёл Дерек как ассоциальный человек для общения с ассоциальным человеком, и всё встало на свои места. Я смотрел на них и сам улыбаулся от того, как счастливо они выглядели. Эрик не отлипал от своего пазла, сидел на полу в окружении сладостей и фруктов, Дерек и Шейн горячо спорили о чём-то с Дрейком и смеялись, даже новый кот, которого притащили с улицы эти двое («Это только на одну ночь! Мы увезём его с собой, честно! Ну Арин! Новый год же!») — и тот, казалось, чувствовал себя отлично, развалившись в кресле и довольно щурясь. Хорошо. Хорошо, что у меня вышло не испортить ничего для них. Хорошо, что они были здесь. Возможно, я не до конца исправил свою жизнь, возможно пустоту внутри я заполнить пока не мог, но мы были здесь все вместе — я попытался для них, и у меня получилось. И это была хорошая ночь. И едва я подумал об этом, в дверь зазвонили. Будучи реалистом по натуре и пессимистом по факту, за те пару секунд, что я тупил и шёл открывать, я предположил множество разных абсурдных вещей и причин, по которым этот звонок испортит праздник. Я никого не ждал, поэтому все мои догадки о том, кто мог прийти в чужую квартиру в полночь были не слишком оптимистичными. Я не заметил улыбку Дрейка, я не успел даже подумать о том, что, может, открывать вовсе и не стоило, а когда открыл — думать ни о чём не мог. И всё, на что меня хватило — сделать шаг к нему, и не податься — упасть в его объятия. Он был здесь. Его руки легли мне на талию, я задохнулся от родного, до боли знакомого запаха, и весь остальной мир разом перестал существовать. А потом он наклонился ко мне — и за грохотом собственного сердца я услышал самый лучший, самый глубокий, самый замечательный и любимый голос во всём мире. — С новым годом, Арин.