Третьяковская галерея

Новый день в незнакомом месте начинается непривычно, без будильника. Будучи студентами, у парней каждое утро начиналось именно с него, и, если Разумовскому это не так сложно давалось, что Волкову же было практически не под силу. — Ты всё ещё спишь? — Серёжа аккуратно треплет Олега за плечо. — Блять, да, отстань,— Волков кривится и разворачивается к стене. — Оладьи будешь? — Разумовский слегка ухмыляется, предвкушая победу. — Ну ты и мразь, конечно, — Олег закатывает глаза и встает с кровати.

* * * Разумовский всю свою жизнь тянулся к искусству, безуспешно стараясь приобщить остальных к этому; но у него был Олег, который всегда с интересом его слушал, стараясь понимать, о чем он говорит. Серёжа всегда высказывал огромную благодарность словами, но ему казалось, что этого мало, поэтому один раз он чмокнул Волкова в щеку, пытаясь выразить свою признательность. Потом он понял, что делать это при воспитательнице было весьма неразумным решением, поэтому второй раз был в библиотеке, где никто их не видел.

* * * Разумовский с Волковым вошли в большой зал, внимательно оглядывая его. — Тебе... тебе нравится? — Олег слегка нахмуривает брови, поднимая свой взгляд на Серёжу. — Я просто поражён! — Разумовский разводит руками, счастливо улыбаясь. Волков расплывается в такой же улыбке, его сердце учащенно бьется, а в животе что-то сжимается. Олег с Серёжей уже около часа бродят по огромному выставочному залу. Разумовский завораживающе улыбается, а сердце Волкова щелкает, словно что-либо невероятное произошло, мозг перезагружается. Как будто резко все изменилось, что-то между ними, уже совсем другое: далеко не такое, как было раньше. — Это заставляет меня думать. Я не понимаю о чем, но словно я словно в детство погружаюсь, падаю — и лечу, — Серёжа хлопает большими глазами, поправляет густые рыжие волосы, не может оторвать взгляд от картин. Герман Нитч, «Остановка крестного хода» — это он запомнил. Где-то внутри, на самой глубине, в душе у Разумовского все переворачивается, его будто зовёт кто-то. А чернота не затягивает, но и отпускать не хочет. — Все хорошо? — Олег встревожен до трясущихся рук, но виду не подаёт. Знает, что не стоит. — Да... да. Просто мне кажется, что это достойно большего внимания. Пойдём, — Сергей поглубже вдыхает грудью и тянется за Олегом, словно боится потеряться без него. После выхода на улицу оба парня наконец успокаиваются и настраиваются на привычный лад. Убеждают себя, что ничего и не было, хотя Разумовского «Остановка крестного хода» не отпускает, а Волков и того понять не может, что с ними происходит. Но они спокойно идут по Москве, как в ни в чем не бывало.

* * * — Спасибо за день, — Серёжа втягивает холодный воздух, смотря на вечерние огни города через окно. — Рад, что тебе понравилось, — Олег пытается сохранять холодный тон, вот только сердце бьется, как бешенное и покоя ему не дает. Хочется закрыться, побыть одному, отстраниться — вот только как объяснить причину? — Знаешь, я наверное, обратно в Питер уеду, — Волков сглатывает ком, подступивший к горлу, — современное искусство, типо, как-то не по мне. И я, кажется, заболел, — парень слегка откашливается. Серёжа не понимает, что произошло? Попросить остаться — показать, что он нужен. Но он не поймет, или поймет не так, потому что Разумовскому никогда никто не нужен, и нужен не был. А тут вдруг 'останься'. Серёжа молчит, позже лишь тихо выдает: — Билет уже взял? Рыжие волосы так же сильно развеваются, как в ту ночь, когда они сюда ехали. Волков обнимает Разумовского на прощание, улыбаясь, а сам подавляет желание крепко поцеловать его. Серёжа грустно выдает теплое «До встречи», а сам старается не заплакать. Поезд уносит Олега со скоростью сотни километров в час, а Серёже остается только плестись обратно в гостиницу. Питер-Москва, я здесь — Ты там. Любовь попала в клетку; Набери воды и воткни в розетку.