Третьяковская галерея

Разумовский открывает глаза, пытаясь разглядеть что-либо в темноте. Ворс пледа слегка щекочет щёки, в то время как Серёжа замечает на себе взгляд Олега. — Мы... мы можем... Блять! — Волков пытается сосредоточиться, хмурит брови и потирает пальцами переносицу. — Ты сказал, что любишь меня, — речь Разумовского удивительно размеренная и четкая для его состояния; Олегу не по себе. — Сказал. Потому что это так. Я... Ты мне правда нравишься, всмысле, я хотел бы с тобой встречаться и... целовать тебя, и все такое, но... Я просто не знаю, что мне делать, потому что... — Олег ищет в себе силы, чтобы объяснить свои чувства, чтобы их поняли. — Что? Ты боишься осуждения? Я смогу сделать эту страну лучше, мне нужно закончить институт, и тогда! — в глазах Разумовского будто что-то вспыхивает. — Да нет, но просто... — Олег распахивает окно, впуская в комнату холодный воздух. — Ты просто не можешь принять себя! Не можешь смириться с тем, что тебе нравятся парни! — Серёжа злится, швыряя в стену стеклянный стакан, а тот, в свою очередь, разлетается на тысячи мелких осколков. Олег не понимает, что происходит. Он видит переде собой не того человека, с которым прожил всю жизнь, а кого-то чужого, на Серёжу не похожего. — Боже... Прости, прости меня, п-пожалуйста, прости... — Разумовский присаживается на колени, торопливо дрожащими руками собирая мелкие куски стекла с пола. Олег садится на пол рядом с ним, берёт его руки в свои. По указательному пальцу медленно течёт алая струйка крови. — Больно? — Олег смотрит на след от крови. Она словно поменяла цвет, стала не такой, как он её помнит. Стала темнее, чем тогда, в детстве. — Оно... оно пожирает меня изнутри, — голос Серёжи дрожит, и он кажется полностью беззащитным в этот момент. — Управляет мной, пытается заставить делать ужасные вещи. Я не могу сопротивляться, — в глазах застывают слёзы, — их нужно уничтожить, необходимо! — Кого, кого ты хочешь уничтожить? — Картины! Чёртовы картины в Третьяковке! Они... Они не дают мне покоя! Мешают жить! Помоги мне, Олег! — Разумовский буквально стонет в просьбах о помощи, утопая в слезах. — Всё будет хорошо. Я обещаю тебе, — Волков бережно обнимает парня за хрупкие плечи, тяжело дышит. По коже стекает чёрной краской, Искусство не может быть прекрасно. Скрипки порванные струны хлещут По рукам.