Хорошие люди

      Мексика пахнет горячей пылью, сухой травой и жжёной резиной. А ещё долгожданной свободой и безопасностью. Диасы едут рука об руку первые несколько километров, молча и не включая радио, потому что всё ещё кажется слишком нереальным, чтобы рискнуть нарушить эту потрясающую иллюзию приземлёнными словами.       Даниэль храбрится до последнего, но, вымотанный, отрубается в тишине, на плечо уронив голову. Шон улыбается и старается вести машину по ухабам мягче, чтобы брата не растрясло. А через несколько часов после долгих уговоров всё-таки соглашается тоже подремать за рулём, доверив управление силам Даниэля на участке пустой трассы.       — Если устанешь, напугаешься чего-то или просто почувствуешь себя неспокойно…       — Ты будешь рядом, Шон. Ничего не пропустишь.       Не спавши больше суток, он отключается, только закрыв глаза, а просыпается через сорок минут, чувствуя себя счастливым и отдохнувшим. Даниэль едет боком, спиной прижавшись брату к плечу и уперевшись пятками в стекло, и расслабленно только чуть двигает пальцами, контролируя и руль, и педали. Они пересекаются взглядами и спокойно друг другу улыбаются, Шон обнимает его поперёк груди одной рукой и не сразу перехватывает руль.       На попавшейся на пути заправке Шон, машинально заведя брата чуть за себя, выкладывает пришибленной тучной мексиканской женщине на кассу десять долларов и просит воспользоваться служебным душем и разогреть в микроволновке банку фасолевого супа. Даниэль цепляется за его руку, выглядывает из-за спины и, не понимая, о чём говорят по-испански, старательно реагирует на минимальные изменения в интонациях, чтобы представлять, когда брату может понадобиться помощь.       Недоверчиво изучив банкноту, хозяйка кивает на служебную дверь, и Шон, заглянув в неё первым, пропускает вперёд Даниэля.       — Американский акцент. Родились за стеной?       — Просто долго жили там.       — По твоему брату такого не скажешь. Держу пари, он не понял ни слова.       — Он не услышал, а не не понял.       — Предусмотрительно. Но в этих стенах можно говорить свободно, это последняя заправка перед границей. Как думаешь, скольким беженцам я пожелала счастливого пути?       — И у скольких из них путь оказался счастливым?       — Назад они не возвращаются. Одному богу теперь известно, по какой именно причине.       Даниэль выходит быстро, с мокрыми волосами, пахнущими хозяйственным мылом и ржавчиной, и сговорчиво позволяет брату проверить своё плечо. Карен перед отъездом нашла им вещи на барахолке: затёртые джинсы, выцветшие футболки, застиранные рубашки и кеды с исцарапанными мысками. Не стоило ехать в бедную страну в пахнущих новьём шмотках: проблем им должно было хватить и без социальной ненависти.       Похлопав брата по спине, Шон и сам отправляется скоблить от пограничной и тюремной пыли своё тело и знает, что брат ждёт его, прижавшись спиной к обратной стороне двери.       За ещё доллар хозяйка заправки вставляет в компьютер флешку Шона и на четверти листа дешёвой серой бумаги распечатывает в чёрно-белом цвете фотку Шона и Даниэля с отцом и одалживает металлическую ложку. Диасы едят в закрытой машине, поочерёдно меняясь то ложкой, то термосом из Дали, кофе из которого похож на чёртову нефть, и время от времени переглядываются и смеются в голос, салютуя своим шикарным обедом папе на фотографии.       Дом в Пуэрто-Лобосе они находят к закату. Отрывать доски, которыми заколотили окна, приходится силами Даниэля, потому что никто не удосужился подумать при сборах об инструментах. Шон держит руку на его плече и старается не думать о том, что с такой наружностью ждёт их внутри.       Он подсаживает брата на подоконник и, готовясь подтянуться на руках, обнаруживает себя парящем в воздухе как раз на той высоте, чтобы можно было просто перешагнуть. Шон улыбается брату, трепет его по волосам и с трудом сглатывает, оценивая комнату.       Мебель вынесли под чистую, даже кабели какие-то срезали, от, видимо, не первой год текущей крыши в нескольких местах вздулся паркет, пол откуда-то замело песком чуть ли не по щиколотку. Раньше, чем Шон успевает вытолкать хоть что-то из своего пересохшего горла, Даниэль одним движением руки сметает весь мусор в угол, доски с окна припечатывает к дырам в крыше и переправляет внутрь рюкзаки. И смотрит на брата слишком серьёзно для десятилетки.       — Это всё равно папин дом. Мы разберёмся.       Спать они ложатся на пол, и Даниэль обнимает брата поперёк живота, пристроив голову ему на грудь, будто только так всегда и спал. Шон смотрит в потолок, чувствует, как жжёт глаз, и сдерживается, чтобы не заскулить.       Когда Даниэль просыпается среди ночи, Шона трясёт. Он мечется по полу, пытается ухватиться за что-то невидимое, в его стонах и мычании Даниэль едва разбирает что-то в духе: «Не трогайте его» и «Мы ничего не сделали», и быстро перебирается выше, аккуратно затаскивая голову брата себе на колени. Он неспокойно просыпается, с шумом хватает ртом воздух и не сразу соображает, где находится.       — Тише. Тебе просто приснился кошмар. С тобой всё хорошо. И со мной — тоже. Мы дома.       — Мы ни в одном месте не дома, enano. Дома не спят на полу. Дома есть свет и вода, дома не заколочены окна.       Шон измученно трёт переносицу, Даниэль осторожно гладит его по голове, злым прищуром глаз заставляя какую-то жирную многоножку ползти в другую от брата сторону.       — Надо было сдаваться полиции, как советовал Дэвид. Всё верно, тебя бы они не тронули. Они бы допрашивать тебя даже не имели права. Отправили бы к Клэр и Стивену, ты бы учился в школе с Крисом. У тебя всё было бы хорошо.       — Брат в тюрьме по твоей вине — это хорошо? Шон, я не дал бы тебе сдаться полиции. Не только тебе решать, о чём будет наша история, помнишь? А ещё помнишь, что ты сказал мне в автобусе? Ты сказал, что со мной всё в порядке. За десять часов до этого я разнёс мотельный номер, ни к чему не прикасаясь, а ты сказал, что со мной всё хорошо. Теперь моя очередь это говорить. С нами всё хорошо. Мы просто особенные и поэтому спим дома на полу. Ты ведь научил меня пользоваться моей силой. Мы научимся жить и в Мексике.       Шон на ощупь находит в потёмках ладонь брата где-то в районе своей макушки. И признательно накрывает её своей.       Первое утро в Мексике начинается испанской руганью и попытками выломать их дверь. Шон не успевает толком даже сесть, не то что сообразить, у кого какие претензии. Около десятка латиносов беспардонно заваливается в их комнату во главе с орущей пегой старухой, как минимум у трёх мужчин за её спиной в руках биты, и они нагнетающе бьют ими по раскрытым ладоням. Шон слышит, как его сзади вопросительно зовёт брат, и почти чувствует, как вокруг них собирается энергия Даниэля.       И необычайно вовремя среди слишком быстрой, вероятно, больше чем на пятьдесят процентов нецензурной иностранной речи выцепляет слова «в доме моего сына».       — Постойте, — вклинивается он по-испански и, зная, что не успеет сейчас что-то объяснить брату, в доверительном жесте не глядя касается его плеча. А возмущённо застывшей старухе, не поднимаясь с колен, протягивает распечатанную на заправке фотографию. — Это дом нашего папы.       Старуха изучает листок явно не очень хорошо видящими глазами, несколько раз опускает его, сравнивая с живыми Диасами, а потом её грозно сведённые брови обмякают во что-то ласковое и почти любящие.        — Это дети Эстебана, — выдыхает она не то себе, не то людям, которых привела, и чуть дрожащей рукой протягивает Шону обратно его сокровище. — С ним что-то случилось?       Шон только и может, что сглотнуть и коротко кивнуть, но, кажется, в Мексике этого вполне достаточно. Папина мать тоже кивает, прикрыв на секунду глаза, и, больше ничего не говоря Шону, разворачивается к своей армии.       — Чего встали? Принесите мальчикам такос да поживее.        На испанском после этого заявления начинают ругаться сразу десять человек, и Даниэль сзади неуютно цепляется за край Шоновской рубашки. Он аккуратно сжимает ему пальцы и очень тихо шепчет, что всё в порядке.       Бабулита выталкивает свою компанию взашей из дома внуков, и все они вереницей возвращаются через полчаса. Бонусом к такос в дом заносят открытый, но почти полный пакет растворимого кофе, отсыпанные по бумажным пакетам рис, муку, соль и паприку, щербатые тарелки, алюминиевые вилки, кружки с отломанными ручками, погнутую сбоку кастрюлю, пластиковый таз, тонкое и жёлтое от многократной стирки постельное бельё, едва живые смятые подушки, комкастые матрацы, два деревянных стула, стол на шатающихся ножках и скрипучие кровати с ржавой панцирной сеткой.       — Извините, уж, мальчики, многого дать не сможем, но, надеюсь, хотя бы на первое время хватит.       — Это куда больше, чем мы могли рассчитывать. Спасибо.       — Поверьте, Эстебан уехал за лучшей жизнью не просто так. Но жизнь и здесь есть. Если в вас его кровь, вы должны быть очень сильными. Я родила тринадцать детей, и только Эстебану хватило духу бросить всё и начать жизнь с чистого листа в чужой ему стране. Вы добрались сюда вдвоём, а это уже о чём-то говорит. Вы его дети.       Шону кажется это лучшим комплиментом, который он слышал в жизни. И это первая фраза на испанском, которой он учит Даниэля.       То ли двоюродный дядька, то ли внучатый племянник, в Мексике, как оказалось, у всех очень запутанная родословная, пристраивает Шона на рынок разгружать машины с товаром. Даниэль всю смену таскается рядом с ним, держа в карманах руки, и Шон воровато косит по сторонам и пытается правдоподобно пыхтеть и сгибать спину ровно под тем углом, как было, когда на него загрузили первый мешок, потому что, стараниями Даниэля, они не весят для Шона ни грамма.       — Чувак, лето скоро кончится, и ты не сможешь ходить на работу со мной. А от меня будут требовать той же скорости.       — Может, к концу лета за такую скорость сейчас тебя уже повысят. Я давал тебе быть заботливым старшим братом? Заткнись и позволяй мне тоже.       Они учат испанский на слух, повторяя за толпой на рынке, Шон переводит всё Даниэлю и объясняет с широкой улыбкой всем, кто невовремя задерживает на них недоверчивый взгляд, что учат они английский, и чаще всего недовольный прищур глаз сменяется понимающе проступающими на лбу морщинами. На пятый день объяснять это начинает и Даниэль.       Они шарахаются по магазинам города, радушно улыбаются продавцам, Шон болтает с ними о стройматериалах, в свояческом жесте прижимая к себе молчаливого, но крайне обаятельного брата, и расплачивается за лампочки или шурупы, и они садятся в машину, в багажнике или на заднем которой к тому времени уже появляются тяжёлые вёдра с клеем и краской, перетянутые скотчем доски и рулоны обоев — всё, что Даниэль втихую в несколько заходов переправляет за пределы видимости не подозревающих ни о чём продавцов. За вещами покрупнее вроде дивана, плиты или ванны, они в выходные уезжают в Лос-Танкес или Пуэрто-Либертат, чтобы не нарваться на большие неприятности там, где жизнь им предстоит прожить долгую.       Даниэль чинит крышу и перекладывает пол, как конструктор лего, и выбивает засор из труб чисто силой мысли, а ночами часами сидит на полу, скрестив по-турецки ноги, и наблюдает, как Шон расписывает стены.       Они готовят спагетти по рецепту папы и выходят поесть на заднюю террасу. Шон докапывается до дна рюкзака, чтобы вытащить свой блокнот и зарисовать закат у океана. Даниэль, убедившись, что брату удобно шуршать карандашом навесу, пристраивает голову ему на колени.       — Что такое?       — Если ты рисуешь, значит, всё спокойно. Приятно это понимать. Добавишь нас?       И Шон улыбается и мелкими штрихами вписывает сбоку двух мальчишек, смотрящих на океан.        В сентябре Даниэля берут в школу скопом с другими детьми Диасов и даже не интересуются, кто родители. Шона к тому времени действительно поощряют на работе за старания и ставят в кузов машины грузить мешки на спины других парней, которым тоже нужна работа. Таскать ничего не нужно, а денег платят больше.       Шон возвращается домой к вечеру, объясняет брату математику и, когда становится понятно, переводит на испанский. Даниэль сидит за столом, поставив на сиденье пятки и уперевшись коленями в край столешницы, и закусывает кончик карандаша.       — Это и на английском-то сложно.       — И самое обидное, что в меру бесполезно.       — Мотиватор из тебя так себе.       Они гуляют по побережью дотемна, шагая по щиколотку в тёплой морской воде, вполглаза читают американские новости и по мелочам упрощают жизнь всем, кто помог им, когда они, пришибленные, ещё не успели сообразить, что делать. Оставляют на пороге бабулиты новый таз взамен треснувшего, между бутылками молока в холодильнике дядюшки Матео прячут инсулиновые ампулы, на которые ему не хватило денег, вытаскивают увязшую в грязи на съезде с дороги машину тётушки Пилар и подглядывают потом из-за угла, как они потерянно осматриваются по сторонам и закрывают лица руками, не в силах сдержать эмоции. Шон под руководством Даниэля рисует картинки для его одноклассницы Котты, и с середины октября она начинает бывать у них в гостях.       Шон втихую посмеивается и покупает домой третью чашку, тарелку и ложку.       Лайла приезжает под Рождество. Шон звонил ей ещё осенью, когда они с Даниэлем осмелели настолько, чтобы написать кучу писем и сделать несколько звонков. Письма рассылали из соседних городов, а звонили с телефонов прохожих и никому не давали точный адрес, но машина просто начинает сигналить перед их забором, и когда Шон выходит посмотреть, в чём дело, Лайла вылетает из салона и кидается ему на шею.       — Как ты здесь оказалась?       — От Сиэтла до Пуэрто-Лобоса в машине всего-то двое суток с ночёвкой и остановками. Не понимаю, как вы, парни, умудрились потратить на это полгода.       — Как ты дом-то нашла?       — Перебрала кучу фоток, помнила, что делала селфач на твоей кухне, холодильник должен был попасть в кадр. А на нём фото дома.       — Ты чёртов Шерлок, Лайла.       — Спасибо. Напоишь кофе? Это была самая долгая моя дорога в гости за всю мою жизнь.       Она заходит в их дом и сама ищет по ящикам кофе, сахар и чашки, трещит про колледж, чирлидинг и строительство нового стадиона в Сиэтле, будто они всё ещё живут на соседних улицах и виделись на прошлой неделе. Когда от Котты возвращается Даниэль, Лайла просто машет и улыбается ему с кухни, словно в скайпе надоедливому младшему братишке друга, и Даниэль, не соображая от шока, забывает поздороваться и только потерянно вплывает в кухню и садится рядом с братом напротив Лайлы, таращась на неё во все глаза. А её это как будто бы ни капли и не смущает.       Она вытаскивает Шона на улицу, ставя условие, чтобы он обязательно нарисовал её на фоне океана, и только у воды, кажется, сбрасывается до заводских настроек. Становится Лайлой, которой полгода назад лучший друг в ответ на возмущения, как он мог пропустить самую отпадную в мире вечеринку, сказал, что у него застрелили папу и он теперь в бегах с младшим братом и никому не может сказать, где он. Лайлой, которая так за него переживала, что несколько месяцев не могла заснуть без снотворного и очень много плакала даже в коротких телефонных звонках. Лайлой, которой тоже тяжело дались эти чёртовы полгода неизвестности.       — Ты должен рассказать мне всё. Всё, что можно рассказывать.       Шон мычит что-то невнятное, чтобы собраться с мыслями, и с очень большой надеждой поднимает глаза на брата, так вовремя вышедшего вынести им чай и пледы.       — Почему ты смотришь на меня? Я ей доверяю.       Даниэль отправляет Лайле чашку в руки силой мысли, и она сначала умилённо принимает её и только потом соображает, что произошло что-то необычное.       — Ты же мой защитник. Погоди, что?       Шон усмехается, точно так же принимая и свою чашку из рук брата, находясь от него в трёх метрах.       — Очень много придётся рассказывать, Лай.       Первую ночь в Пуэрто-Лобосе Лайла мужественно не просится спать, пьёт кофе чашку за чашкой, слушает спокойно и сосредоточенно такую неправдоподобную историю и не шугается Даниэля, когда он силой поправляет съехавший с её плеча плед или подсовывает под руку печенье, которое Лайла шарит на ощупь и никак не может найти.       К рассвету она просто отключается на плече Шона, и Диасы укладывают её на диван в гостиной, заправляют бензобак её тачки и на сиденье оставляют пакет с продуктами на случай, если Лайла в панике даст дёру отсюда, как только проснётся. Но Лайла выплывает в кухню к полудню и, сонно потирая глаза, просит ещё кофе.       Они проводят вместе четыре дня. Шон берёт выходные на работе и звонит в школу Даниэля предупредить о его отсутствии. Они устраивают в океане заплывы наперегонки, жарят сосиски на костре, учат Лайлу готовить тамале и почти сутки гонят до Мехико, чтобы напомнить Диасам вкус американских бургеров.       — С силой Даниэля вы прорвались через кордон полиции на границе и с нуля восстановили дом, имея в карманах три сотни долларов? Почему в Америке нельзя всё то же самое?       — Камеры, Лай. Камеры, новости, борьба с беспризорниками. В Мексике по большему счёту всем начхать на законы.       — Но ведь это и означает, что если что-то случится с вами, вас никто не защитит?       — Мы восстановили свой дом, Лай. Мы его и защитим.       Лайла выдвигается в обратный путь, чтобы перед началом семестра успеть повидаться с родителями. Фотографируется с Диасами на полароид и сама же вешает фотку на холодильник, «чтобы они её помнили». А братья, помахав ей на прощание, остаются стоять на дороге ещё минут десять после того, как машина совсем скрывается за горизонтом, и ходят потом пришибленные несколько дней. Потому что таких гостей забыть попросту невозможно.       В такое совпадение не верится даже самому Даниэлю, но как-то ровно перед их домом у кого-то намертво встаёт тачка. Даниэль слышит сначала кашляющий звук умирающего мотора, а потом испанский мат, который только-только научился понимать, и выходит посмотреть, в чём дело, чисто потому что любит экспрессивность мексиканцев. Повисает на оградке, опуская подбородок на выставленные один на другой кулаки, и одними глазами следит, как плешивый мужчина в засаленной футболке сначала на всю улицу высказывает свои претензии рулю, а потом неуклюже вылезает из салона и начинает лупить ногой колесо.       — Проблемы?       — Это ржавое ведро больше не проедет ни вары. Это был наш единственный доход, чем теперь мне кормить семью?       — Мой брат автомеханик. Может посмотреть, когда вернётся, если хотите. Заберёте машину утром.       — У меня из свободных денег около шести сотен, малец.       — Ну ничего. Не бросать же в беде соседей.       — Спасибо, если не шутишь. Затолкать во двор или в гараж?       — Да не парьтесь, у брата подъёмник. Я присмотрю за тачкой.       И Даниэль присматривает ровно до того момента, пока не перестаёт видеть водителя, а потом с ехидной улыбкой леветирует машину через забор.       Шон приходит с рынка голодный и вымотанный и валится на диван в рабочих джинсах и ботинках, брат ставит перед ним тарелку супа и заискивающе крутится в изголовье, пружиня в коленях и загадочно довольно щурясь.       — По шкале от одного до десяти насколько сильно ты устал?       — Не знаю, шесть?       — Я нашёл тебе задание поинтереснее таскания мешков. Но надо прямо сейчас.       Когда Шон склоняется над машиной, уперевшись ладонями в бампер и спрятав за крышкой капота голову, Даниэлю на секунду кажется, что он смотрит за папиной работой в его гараже в Сиэтле. И едва не теряет равновесие от чувства внезапно накрывшей нежности.       — Стесняюсь спросить, чем ты руководствовался, обещая, что мы справимся до утра? Нам её даже поднять не на чем.       И раньше, чем Шон успевает выдать ещё какой-то аргумент, Даниэль с лукавой улыбкой заставляет машину зависнуть на уровне его глаз.       — Тебе удобно? Магазин автозапчастей через три улицы. Шиномонтажка в двух кварталах.       — Что ещё ты выяснил?       — Что затягивать моей силой гайки муторно, но выполнимо. И погнутые предметы выправлять тоже можно. Я тренировался на ложке.       Шон качает головой не то с неодобрением, не то с гордостью, не разберёшь, и подлезает под машину. Даниэль буквально заглядывает ему в рот, внимательно слушая все инструкции и прикусывая кончик языка от сосредоточенности, чтобы сделать всё максимально чётко. Папа не учил его копаться в моторах, но Даниэлю кажется, что у Шона и слова, и интонации отцовские, когда он объясняет, как устроен двигатель. И Даниэль с достоинством повторяет ту первую услышанную от брата испанскую фразу.       — Ustede son los hijos de su padre.       И Шон довольно усмехается тоже.       Имя первого своего клиента они узнают, рассчитываясь с ним: Диего Палласиас. Его машину Диасы выгоняют с утра на своём ходу обратно на дорогу, чтобы не пропалить абсолютно пустой гараж. Двое детей, за ночь починивших рухлядь без инструментов, вызвали бы вопросы.       Шон, обнимая обеими руками руль, опускает на него тяжёлую гудящую голову, Даниэль садится на дорогу, вытянув ноги и прислонившись спиной к водительской двери. Диего недоверчиво осматривает свою тачку снаружи и шокированно отлетает почти на метр, когда под пальцами Шона легко проворачивается ключ зажигания и размеренно и тихо начинает гудеть мотор. Кучу кое-как разглаженных двадцаток он передаёт ему по одной через окно, потому что Шон не собирается вылезать из машины, пока не получит все деньги.       — Шесть сотен. Твой брат сказал, что это будет стоить шесть сотен.       — Он и мне это сказал, я в курсе.       — Хорошей дороги. Рассказывайте о нас друзьям. Берёмся за любую поломку. Цены на двадцать процентов ниже, чем в автомастерских.       Когда Диего, всё ещё в благоговейном ужасе выворачивая голову, чтобы ещё раз убедиться в реальности волшебников-механиков, уезжает, Шон разводит себе слишком крепкий кофе и пьёт стоя, опираясь ладонью о стол, потому что понимает, что если примет чуть более приближённое к горизонтальному положение, заснёт тут же. Даниэль из солидарности не идёт спать тоже, но и бодрого не разыгрывает, а очень вяло и заторможено опускает голову на стол.       — Мы только что заработали шесть сотен, не потратив ни песо?       — А я говорил, что у меня хороший план.       И план оказывается хорошим до определённого момента, потому что о Диасах действительно рассказывают. К ним пригоняют сложенные гармошкой бамперы, выломанные двери и нечто, что каталось полгода с колготками вместо ремня генератора. Шон временами берётся материться по-испански. А другими временами молится отцу и просит дать ему сил. Он уходит с работы на рынке и покупает инструменты, чтобы Даниэль мог ходить в школу, и тот, конечно, ходит, но уроки теперь предпочитает делать в гараже, сидя по-турецки на стиралке и держа тетрадки навесу, чтобы вполглаза подглядывать за братом, вовремя подкатывая ему нужные ключи и запчасти.       Когда о них начинают рассказывать и механики, всё перестаёт казаться столь утопично идеально складывающимся. Мексика — страна бедная, право на собственное существование тут выгрызают кровью, и Шону стоило бы подумать, что это работает в обе стороны. Новые механики перетянули на себя львиную долю клиентов, а в автомобильных магазинах взлетели недостачи, и шансов было немного, что это оставят без внимания.       Когда ночью Диасам камнем разбивают окно, они вскакивают от шума, но, не видя в доме явной угрозы, засыпают снова, списав это на выходку хулиганов. И очень сильно прогадывают, проигнорировав первое предупреждение.       Второе за ним не следует, через три недели и четыре отремонтированные Диасами машины в их дом просто вламываются поджарые мексиканцы ненамного старше Шона со старыми шрамами на руках и лицах и заткнутыми за пояс пистолетами. Шон не успевает даже разогнуться, не то что что-то объяснить. Объяснений, собственно, и не требуют, ему просто стреляют в живот с каменным выражением лица, будто такое в порядке вещей. И оседая на пол, Шон старается не думать о том, что это действительно может быть в порядке вещей.       В тот день Даниэль возвращается из школы чертовски вовремя. Он почти подводит к дому Котту, когда слышит выстрел, и набегу бросает оставаться снаружи не то по-испански, не то по-английски, не успевает сообразить. Что произошло дома — тоже не успевает, за секунду оценивает наличие посторонних и брата, лежащего на полу и прижимающего к животу окровавленную ладонь.       Разрешения Даниэль ни у кого не спрашивает: молча отшвыривает кого-то сначала к стене, а кого-то — сразу в окна, несколько очередных пуль зависает в воздухе, а стёкла разлетаются вдребезги. Внимания Даниэлю не хватает проследить, убил он кого-то или только всерьёз напугал и покалечил, освободив от чужаков дом, он на колени падает перед братом, осторожно убирая от живота его руку, на пол тут же несколькими тяжёлыми сгустками падает кровь.       — Боже. Нет, нет, нет.       Шон бледный от кровопотери и видимо из-за неё же не может говорить, а его рана выглядит чертовски жутко. Даниэль пытается направить свою энергию точно на неё, и Шон болезненно стонет от слишком сильного давления и заходится задушенным кашлем, выплёвывая кровь вместе со слюной. Даниэль неловко гладит его по плечу и силится сообразить, что делать дальше, аккуратно опустившуюся на корточки рядом Котту он даже не сразу замечает.       — Моя мама доктор. Она поможет.       Вдвоём, держа Шона под руки, они вытаскивают его из дома и сажают на водительское.       — Он сможет вести?       — Он не сможет.       Даниэль проворачивает ключ в замке зажигания рукой, а вдавливает педали и выруливает машину на дорогу уже силой и раньше, чем завизжавшая Котта успела бы на ходу выпрыгнуть из салона, блокирует двери.       — Котта, у нас нет времени. Куда ехать?       И Котта глотает слёзы, трясущимися руками царапает кресла, но говорит, куда сворачивать, чётко и вовремя, а когда на их машине задерживают взгляд прохожие, даже силится сделать адекватное лицо. Шон тяжело моргает, зажимает рукой рану и вторую держит для конспирации на руле, но с явно очень большим трудом фокусирует взгляд на дороге впереди. Даниэль старается не смотреть брату на живот и не вслушиваться в невнятные всхлипы Котты, но непозволительно часто отвлекается и на то, и на другое.       Шона они опять же вдвоём выгружают из машины и тащат к запасному выходу практически волоком. Мексиканская больница занимает всего два этажа, и внутри пахнет спиртом и гноем, несколько шатающихся по коридору человек в пижамах с неплотно перемотанными головами почти не проявляют интереса к судорожно продвигающимся с непосильной для них ношей детям.       Мама Котты оказывается немолодой женщиной в цветастой хирургической куртке, уплетающей китайскую лапшу из коробки под старый индийский сериал в маленькой комнатке за дверью с табличкой «Сестринская». И гости явно выбивают её из колеи. Вскакивает с дивана она, кажется, по инерции, и на этот же диван тут же сгружают потерявшего сознание Шона.       — Котта, что происходит?       — Мама, не нужны тут объяснения. Просто помоги ему.       И женщина, и так уже стоящая в изголовье у Шона на коленях и трогающая его лоб, смеряет оценивающим взглядом сначала дочь и её друга, потом небогатое убранство комнаты, и выпроваживает всех лишних за дверь.       Шона через несколько минут вывозят на каталке уже без футболки, и Даниэль порывается увязаться за ним следом, но Котта хватает его за руку и одними глазами даёт понять, что мешать её маме сейчас не стоит. Вскладчину с карманных денег они покупают в местном кафетерии одну порцию риса с фасолью и едят молча из одной тарелки. Котта не задаёт вопросов и очень старается даже не поднимать на Даниэля взгляд, но время от времени всё-таки неуютно и настороженно косится на него, и Даниэль тоже только до определённого этапа может делать вид, что этого совсем не замечает. Через десять минут их напряжённой трапезы он аккуратно на несколько сантиметров поднимает вилку Котты от стола, и она заворожено смотрит на это несколько секунд и перехватывает, воровато оглядевшись по сторонам, не видел ли это кто-то лишний.       — Мы толком в этом ничего не понимаем. Но обычно, если это вскрывается, нам приходится переезжать.       — А ты хочешь переезжать?       — Я не знаю. Папу убили, теперь стреляли в брата… Такое ощущение, что всё, что мы делаем — это перебираемся от одних проблем к другим. И чаще всего проблемы эти из-за меня.       — Кажется, твой брат сейчас добрался до больницы исключительно благодаря тебе.       — А без меня больница могла бы ему не понадобиться. Возможно, Шон был прав, не стоило нам пересекать границу. В Америке мы по крайней мере точно были бы живы. Может, мы зря так стремились к Мексике.       Даниэль потерянно размазывает вилкой по тарелке остатки соуса, и Котта протягивает руки через стол, чтобы доверительно накрыть его ладони своими. Даниэль, будто выдернутый из неприятного сна, поднимает на неё озадаченные глаза, а Котта смотрит ровно и сочувственно, как ни в чём не бывало. Как смотрела Лайла.       — Знаешь, какая в Мексике есть присказка? Ты двигаешься в правильном направлении, пока тебе на пути попадаются хорошие люди.       И раньше, чем Даниэль успевает осмыслить сказанные слова, Котта отвлекается на сигнал старого дешёвого ещё кнопочного телефона, с которыми гоняют почти все дети в Пуэрто-Лобосе.       — Мама написала. Они закончили. С твоим братом всё будет хорошо.       Котта вприпрыжку влетает в отделение первая, как к себе домой, целует в щёку маму и перекидывается с ней буквально парой слов, и то не по делу. В первую ночь она остаётся вместе с Даниэлем в палате Шона, как котёнок, свернувшись клубочком у него в ногах, а Даниэль засыпает сидя, пристроив голову на угол подушки брата. Им наливают утром чай в чашки медсестёр и на двоих разрезают чей-то принесённый на ночной перекус сэндвич. В школу их отвозит дежурный врач, и по дороге Даниэль даже успевает поговорить с братом, которому сразу по пробуждении подсовывают телефон. Поглядывая на смущённую улыбку Котты он пересказывает ему теорию о правильном пути.       Потому что если это действительно так, Мексика определённо была чертовски верным направлением.