Море внутри

и вот мне приснилось, что сердце мое не болит, оно — колокольчик фарфоровый в жёлтом Китае на пагоде пёстрой… висит и приветно звенит, в эмалевом небе дразня журавлиные стаи. (c) Сначала приходят запахи, потом – набирая глубину и резкость – проступает окружающий мир, знакомый, впрочем, до мельчайшей детали. Узкая полоса дороги кажется случайной среди бескрайнего зеленого моря, словно кто-то нарисовал её здесь, наметил карандашом – и забыл. Шелестят шершавые сухие волны, отливают золотистым и сизым; далеко-далеко сзади необитаемым островом высится громада лаборатории Кудама. Иногда Цунемори знает, что это сон, и пытается не поддаваться панике. В который раз оказавшись на заброшенной автостраде, она опускается на горячий асфальт, обнимает себя обеими руками и дышит глубоко и медленно, как учили когда-то в Академии. Это помогает, пусть и ненадолго. Бывает и так, что зыбкие границы реальности стираются окончательно – и Акане тонет. Отчаяние и беспомощность лишают её сил сопротивляться, превращая в растерянную, до смерти перепуганную девочку. Глядя на собственные сбитые коленки, инспектор Бюро Общественной Безопасности Цунемори Акане думает только о том, что если она вот сейчас же, сию минуту не встанет – чёртов модифицированный чуть-ли-не-говорящий овёс сомкнется, и тех, кто ушел в него, ей никогда не догнать. Что за странное слово – никогда? Что оно значит? Никак не вспомнить. Во сне невнятно шепчущее море накатывает волнами, подступая все ближе и ближе, выплескивается на дорогу, поглощает все ещё дымящийся грузовик, стирает следы. Зеленый, пахнущий гарью и дымом прибой накрывает Акане, и в его шорохе, сухом и монотонном, она слышит добродушный рокот Масаоки-сана, смех Кагари, пропавшего без вести, бесстрастный металлический стрекот Сивиллы… слышит далёкий выстрел. Горло сводит горячей судорогой отчаяния и боли, и ни вдохнуть, ни закричать нет сил. Во сне Когами так и не возвращается. Тебя нет, думает Акане, прижимаясь к худощавому, теплому телу своего бывшего подчиненного. Нет ни этой крохотной комнатки с окном на парковку, ни постели, слишком узкой для двоих. Кончик сигареты, вспыхивающий совсем близко, короткий негромкий смешок в ответ на её неуверенные прикосновения, пальцы, перебирающие её волосы – ничего этого нет. И прошлого тоже – для беглецов, объявленных в розыск, это непозволительная роскошь; и о будущем они почти не говорят – может быть, завтра их расстреляют на той же парковке, где Когами оставил свой байк, а может – переправят на ту сторону границы, куда Сивилле уже не дотянуться. Акане выдергивает сигарету, тушит её вслепую об изголовье кровати – или о стену, неважно. Иди ко мне, просто говорит он, и отступают все волны на свете. И голос, так похожий на голос Макисимы Сёго, шепчет, шепчет на краю её сознания что-то такое про сердце, Китай, тонкий звон колокольчиков.