Сыграй для меня

В квартире царит молчание, нарушаемое лишь потрескиванием камина и постукиванием обручального кольца Джона о стакан виски. Тук. Тук. Тук. Это повторяется снова и снова, ровно и непрерывно, как сломанный кран, и Шерлок вспоминает про китайскую пытку водой, про то, как его держат мальчишки на год старше него, и как падают капли между глаз – медленно, но верно – пока он не кричит от боли, как хочет кричать сейчас. Он молчит. Уже час никто из них не сказал ни слова, и Шерлок точно знает, что за этот час Джон не сделал ни глотка из этого стакана, совершенно потеряв к нему интерес, точно так же, как Шерлок – к микроскопу перед собой. Он пристально смотрит через окуляр на молекулы воды, притворяясь, будто информация, заключённая в них, важна и неотложна, но всё, что он видит, – это водород и кислород, кружащиеся друг вокруг друга. Тук. Тук. Тук. Джон появился на Бейкер-стрит всего за день до этого, с армейским вещмешком на плече, и выражением лица, напоминавшим тектонический разлом. Шерлок отступил, придерживая дверь, и молча пропустил Джона наверх, не задавая вопросов о Мэри – и вообще ни о чём. Шерлок был уверен, что почувствует эйфорию, если Джон когда-нибудь окажется перед ним на пороге с вещами в руках, но нынешняя двусмысленность положения Джона заставляла Шерлока лишь теряться в догадках. Это не был уход Джона от Мэри, это было... нечто совсем другое, и Шерлок не мог понять, что именно, и не мог выяснить это, не задавая Джону вопросов, но, по правде, казалось, первый же точный вопрос собьёт того с ног. Поэтому Шерлок молча смотрел, как Джон поднимался в гостиную, и сам поднялся следом, когда тот, бросив мешок на лестничной площадке, побрёл на кухню приготовить им чай. Это было приятно, и хотя Шерлок по-прежнему ничего не понимал в происходящем, он наслаждался Эрл греем, какой умел заваривать только Джон. Джон тоже молчал, пока они сидели и потягивали чай, и смотрел в окно – и лицо его было таким же серым, как сам город. Наконец, когда Шерлок допил остатки своего чая, а едва тронутая чашка Джона остыла в его руке, Джон заговорил. – Могу я... могу я остаться... здесь... хотя бы ненадолго? – тихо спросил он, обращаясь скорее к окну, или, по крайней мере, так казалось, потому что он ни разу не оторвал взгляда от стёкол. Шерлок откашлялся, собираясь ответить, но Джон продолжил: – Мне нужно немного времени... немного времени, чтобы... подумать. Значит, решение ещё не принято. Шерлок упрекнул себя за невольное разочарование. Его жена беременна, а ты, непробиваемый осёл, продолжаешь путаться под ногами. Он выберет не тебя. Идиот. Так Шерлок понял, что Джон недолго пробудет на Бейкер-стрит, и замялся, прежде чем смог сказать, как ему рады здесь, в их прежней квартире. Он кашлянул, глубоко вздохнул и поставил чашку с блюдцем на стол. – Джон, двери 221b для тебя всегда открыты, оставайся столько, сколько захочешь. Губы на хмуром лице Джона тронула несмелая улыбка, и когда он наконец перевёл свой взгляд на Шерлока, тот едва сдержал радостную дрожь. Просто видеть Джона – само по себе подарок, после всего, через что Шерлок заставил его пройти, и он помнит об этом каждую минуту своей жизни. Но улыбка... Когда Джон улыбается, пусть даже краешком губ, Шерлок чувствует, что тает на месте. Он пересёк бы бескрайнюю ледяную тундру и прорубился бы сквозь жаркие влажные джунгли, лишь бы вырвать у Джона улыбку. И в следующие 24 часа Шерлок по большей части молчит, понимая, что всё, что он может сказать, имеет шанс лишь натолкнуться на каменное молчание Джона. Тук. Тук. Тук. Шерлок хочет кричать, но Джону в таком состоянии не до всплесков чужих эмоций, и Шерлок прекрасно осознаёт, что состояние это к нему, к Шерлоку, отношения не имеет. У него нет здесь ни права, ни места, на свои чувства, желания или потребности. Он больше не станет навязывать себя Джону. И всё же, его сердце стучит как после бега по лестнице, его подташнивает. Он взволнован. Присутствие Джона заставляет его нервничать – как нелепо, ведь это же Джон. Джон, которого он всегда считал своей тихой гаванью, безопасным пристанищем, Джон, который бил людей по лицу, когда те дурно обходились с Шерлоком, Джон, который беспокоился о сердце Шерлока, когда думал, что оно разбито. И... как мы к этому относимся? Давным-давно это было – задолго до того, как Шерлок прыгнул, ушёл. Он задумывается, не испытывает ли Джон такое же смятение, боль, тревогу из-за молчания самого Шерлока. Если да, Шерлок должен просить прощения, потому что ждать и мучиться неизвестностью, не зная, сколько это продлится – сущий ад. А ночь так похожа на ту, в канун Нового года – тишина, за окнами холодно, потрескивает камин, озаряя комнату золотистым светом, и Джон, молча сидящий со стаканом виски в руке, как часовой над Шерлоком. Только теперь Шерлок – смотритель, тот, кто ждёт. Ад. Тук. Тук. Тук. Снова повернувшись к микроскопу, он вынимает предметное стекло, заполненное бесполезным, бессмысленным образцом водопроводной воды, и борется с желанием разбить его об стену над раковиной, вдруг понимая, как сильно ему сейчас недостаёт звуков скрипки, наполняющих квартиру, и стук сразу прекращается. Шерлок, никогда не признававший существования экстрасенсорных способностей, почти готов в них поверить, потому что Джон встаёт, подходит к письменному столу, открывает лежащий там скрипичный футляр, слегка касается пальцами струн и оборачивается к Шерлоку, пощипывая ми. Движимый любопытством, Шерлок молча поднимается со стула, забыв про коробку со стёклами, и идёт к Джону, не сводя с него глаз. Руки Джона по-прежнему лежат на скрипке, и Шерлок никак не может решить, что ему делать – играть? Должен ли он взять её? Попросить его передать? Шерлок не знает, поэтому останавливается, ждёт. Со своего места он чувствует запах Джона, лосьона после бритья, виски. Джон берёт Страдивари за гриф и сокращает оставшееся между ними расстояние. Костяшки его пальцев, держащих скрипку, касаются груди Шерлока и опаляют кожу огнём сквозь тонкую ткань рубашки. Шерлоку не хватает воздуха, он сбит с толку, и живот сводит до невозможности. – Что... – Сыграй для меня. Шерлок не был готов к такой просьбе, но, разумеется не может в ней отказать. Не отрываясь глядя Джону в глаза, он накрывает рукой его пальцы, держащие гриф. Полуулыбка Джона появляется снова, и Шерлок видит, как часто бьётся пульс на его шее, замечает расширенные зрачки и не может дышать. Джон вытаскивает свою небольшую ладонь из-под руки Шерлока и подаёт ему смычок. Но Шерлок не двигается, и Джон протискивается мимо, задевая Шерлока и делая это явно намеренно, потому что вокруг более чем достаточно места, чтобы разойтись, тем не менее Джон касается своей грудью груди Шерлока, прежде чем вложить ему в руку смычок и отступить. Его мозг буксует под напором новой информации. Он слышит, как Джон садится в кресло, как скрипит сломанная пружина, слышит, как обручальное кольцо снова звякает о стекло, когда тот берёт стакан, но он не может пошевелиться, застыв – спиной к Джону с инструментом в руке. Потерянный. – А что мне?.. – Что угодно. Всё, что захочешь. Шерлок оглядывается через плечо и смотрит на Джона, освещённого мягким светом догорающего камина. Красноватый оттенок создаёт на его лице иллюзию молодости, а лёгкая улыбка – иллюзию удовольствия, но глаза... Шерлок видит в них глубину печали и неуверенности, смятения и горечи, а ещё – разбитое сердце. Им овладевает чувство вины и сожаления, но нет слов, чтобы это выразить – лучше сыграть. Он поднимает скрипку и начинает единственную мелодию, которая может точно передать ту боль, что он чувствует, мелодию, которую он сочинил несколько лет назад под Новый год. Он играет и видит, что печаль, вплетённая в ноты, должно быть, тронула Джона, потому что улыбка его сразу спадает, он стремительно мрачнеет. Шерлок уже собирается прекратить, когда лицо Джона вдруг искажается отвращением, он вскакивает с кресла и шагает к двери. Шерлок замолкает. – Джон, куда ты?.. – Заткнись! – Тот резко оборачивается, тыча пальцем в Шерлока, но сразу теряется. – Просто заткнись, ладно? Что случилось? Что не так? Он молчит, спрашивает одними глазами. – Ты правда думал, что после всего, что мы пережили, я захочу слушать то, что ты сочинил для неё? – Что? Для... кого? Сочинил для кого? Джон отвечает ему убийственной улыбкой: – Ирен. Шерлок искренне потрясён. Как Джон мог подумать?.. Он закрывает глаза. Пытается взглянуть на это с позиции Джона. О, боже мой. – К чёрту всё. Я иду спать. Утром я возвращаюсь к Мэри. Поверить не могу, что мог надеяться... неважно. Спокойной ночи. – Джон выплёвывает последнее слово, разворачивается на пятках и уже оказывается на лестнице, прежде чем к Шерлоку возвращается дар речи. – Джон, стой! – восклицает Шерлок и, рванувшись к нему, спотыкается о ковёр, едва не падая. Джон не оборачивается, но останавливается; правая рука остаётся на перилах, а левая, свободная, сжимается в кулак. – Джон, я... – Как же объяснить... Лучше просто сказать. – Джон, я сочинил это о тебе. Он всё ещё не обернулся, но Шерлок с удивлением слышит нечто похожее на смех. Человеческие отношения – это безумие, решает Шерлок и хмурится. Джон поворачивается, всем видом выражая недоверие, и говорит отрывистой скороговоркой, как всегда, когда он в ярости. – Ты. В самом деле ждёшь. Что я в это поверю. – Он поднимает брови и вскидывает подбородок влево, занимая глухую оборону. – Джон, я... смерть Ирен. Это застало меня... врасплох, и когда я смотрел на, как мне казалось, её мёртвое тело, всё, о чём я мог думать – это ты. Что, если что-то случится с тобой и меня вызовут... опознать твои... останки. В тот период я очень гордился своей способностью абстрагироваться, но эта мысль вызвала у меня панику, и я... я понятия не имел, как с этим справиться. Щёки Шерлока пылают. Он долгие годы не решался произнести этих слов, и хотя, вернувшись, был готов их сказать, Джону уже ни к чему было их слышать. По крайней мере, так решил Шерлок. У него была Мэри, и всё, что мог предложить Шерлок, стало неактуальным. Но теперь, когда Джон пялится на него с разинутым ртом, Шерлок думает, не совершил ли он чудовищную ошибку. – Значит, ты сочинил эту тягомотину обо мне? Джон мог бы с таким же успехом ударить его. От этого желчного тона тошнит, и Шерлок сразу напоминает себе, что в этом и есть причина, почему эмоции бесполезны и вредны, почему забота не является преимуществом и почему умение абстрагироваться жизненно важно. Молча стиснув зубы, он относит скрипку обратно в футляр, зарекаясь когда-либо ещё это повторять. Джон не хочет ничего слышать. Он вернётся к Мэри, у них родится ребёнок, а Шерлок будет наблюдать издалека и заботиться об их безопасности, счастье. Теперь это его роль. Позолоченные застёжки захлопываются, и Шерлок сглатывает ком в горле. Звук шагов заставляет его обернуться. Джон подходит к своему стакану, осушив его одним махом, с силой опускает и направляется к Шерлоку. Челюсти решительно сжаты, но почему-то глаза – глубокие бескрайние океаны, он движется как в тумане, подходит вплотную, ставит одну ногу между ног Шерлока, а другую – слева. Оглядев его целиком, Джон останавливает взгляд на пуговицах фиолетовой рубашки. Почему-то Шерлоку трудно дышать, его сердце колотится. Он видит, как вспыхнули щёки Джона, слышит его дыхание и делает вывод, что с сердцем Джона происходит то же самое. – Джон? – Хм? – Что... что ты?.. Джон не смотрит ему в глаза – только на пуговицы слишком тесной рубашки. Он поднимает подрагивающие руки и кладёт их на обтянутую фиолетовой тканью грудь. От прикосновения Шерлок резко втягивает воздух, впивается взглядом Джону в лицо, видит его предельную сосредоточенность и частые колебания пульса под кожей шеи. Пальцы Джона медленно находят первую пуговицу, осторожно расстёгивают, затем ещё одну и ещё, ткань так натягивается при каждом вздохе, что освободить их из петель требует некоторых усилий. Наконец, покончив с последней, Джон распахивает на Шерлоке рубашку и замирает с опущенными руками. Кажется, это длится вечность, трепет во взгляде Джона, блуждающем по его обнажённой коже, пронзает Шерлока молнией, стук собственного сердца оглушает громом, и это невыносимо, восхитительно и мучительно одновременно, Шерлок старается успокоить срывающееся дыхание, но всё бесполезно. Он не может заставить себя пошевелиться, не может спросить Джона, что тот делает, о чём думает, и, наконец, наконец, Джон снова поднимает руку. Его глаза останавливаются на точке почти в центре груди, а разум Шерлока настолько затуманен, настолько захвачен зрелищем тянущегося к нему Джона, что он не может понять, на что именно Джон смотрит, не может заставить свой мозг хотя бы примерно предположить, что тот задумал, пока указательный палец левой руки Джона не касается огнестрельного шрама. О-о. Шерлок смотрит вниз – туда, где кожа Джона встречается с его собственной, на неровные контуры входной раны. Она всё ещё красная и, по непонятной причине, немного покалывает, если надавить, несмотря на то, что полностью затянулась – по крайней мере, как говорят врачи. Джон накрывает это место ладонью и, наконец, поднимает глаза. – Ещё болит? – У него пересохло в горле, Шерлок понимает это по тому, как трудно он сглатывает после сказанного. Шерлок тоже чувствует в горле песок и с силой выталкивает ответ. – И-иногда. Его сердце колотится так отчаянно, что Джон обязан это заметить, обязан почувствовать, что делает с Шерлоком, но Джон молчит, даже его лицо остаётся непроницаемым, когда он убирает руку от шрама, ведёт ею вниз и останавливает над поясом брюк. Он снова опускает взгляд на грудь, затем наклоняется и целует, бережно приникая к шраму мягким открытым ртом. О-о, боже. Шерлок часто представлял себе прикосновения рта Джона, но никакие мечты не могут сравниться с этим; это тепло и эта влага, и дыхание, мягко щекочущее кожу там, где прижимаются губы. Не в силах больше смотреть, он откидывает голову и громко, протяжно стонет. Его руки поднимаются сами собой и, не понимая, что делает, он зарывается пальцами в короткие светлые волосы. Губы Джона скользят по груди вверх и плотно смыкаются над соском, потягивая и посасывая, он быстро твердеет, и Джон отстраняется, выдувая на кожу струйку прохладного воздуха, чтобы тут же вернуться и прикусить. У Шерлока слабеют колени, он клонится вперёд, вынуждая Джона выпрямиться и подхватить его нескладное тело. И, уткнувшись головой Джону в плечо, Шерлок может только пыхтеть и стараться устоять на ногах. Как я здесь оказался? Тяжёлые вздохи, каменный член в штанах, руки Джона Ватсона на его талии. Джон. Прикасается к нему. Слюна Джона высыхает на его голой груди. Как?.. Шерлок теряется в потоке ощущений, кровь отливает от его мозга, он слышит, как она с шумом устремляется вниз, он смутно осознаёт, как часто вздымается плечо Джона, в которое он упирается лбом... Джон откашливается. – Э-э... прости, Шерлок, я... – Всё в порядке, Джон. Всё в порядке. И снова, вдох и выдох, его дыхание эхом разносится по квартире, точно так же, как прежде стук кольца о стакан виски. Шерлок мельком вспоминает об этом кольце, о том, что оно до сих пор на пальце у Джона, и обо всём, что из этого следует, но сразу запирает эти мысли в своих Чертогах и выпаливает то единственное, о чём ещё он может сейчас думать. – Я хочу увидеть твой. – Что? – Ей-богу, не глупи, Джон. Тебе не идёт. – Шерлок наклоняется носом к его плечу и трётся о рубец под рубашкой, глубоко вдыхая. Он должен его увидеть. Пять лет он пытался это сделать, врываясь в ванную, в комнату Джона, однажды даже в раздевалку в универмаге. Джон ни разу не попался без майки. Но сейчас... Сейчас у него появился шанс, он чувствовал исходящую от Джона открытость. После того, что только что сделал сам Джон, он может рассчитывать на эту, вполне допустимую, взаимность. Он вправе просить. – Дай мне увидеть твой, Джон. Пожалуйста. Дыхание Джона становится ещё более частым, и Шерлок отстраняется, чтобы считать выражение его лица. Его глаза широко раскрыты, он в панике, но Шерлок также видит волнение, предвкушение. – Обычно я не... – Что? – Не показываю... свой шрам... никому. – Никому? Так значит... ещё никто... – Не никто, Шерлок, но... – Он прикладывает три пальца себе ко лбу: один, большой, с левой стороны, и два – с правой. Классический рассерженный Джон, отвлечённо думает Шерлок с нестерпимой нежностью. – Это личное. Это моё... это я, понятно? – Джон опускает руку, и Шерлок смотрит на него, прямо в глаза, видит там боль, и думает, что ошибся, всё понял неправильно, это было недопустимо, он был не вправе просить Джона о таком, особенно после всего, что уже заставил его вынести. Барьеры, ещё остались барьеры между ними двумя, они были всегда – страх, осторожность – но теперь добавились и другие. Неприязнь. Горе. Гнев. Едва сдерживаемая ярость Джона Ватсона сквозит в каждом выступе его натянутого как струна тела, даже идиот мог бы это заметить. И сейчас Джон натянут до предела, жёсткий и напряжённый, сжимает и разжимает левую руку, смотрит сквозь него, думает Шерлок. Как вообще я мог называть этого человека идиотом? Момент испорчен, то, что они сейчас разделили друг с другом, прошло, Шерлок чувствует это и чувствует в этом свою вину, как во всём плохом, что между ними случилось. Он отступает, порывается сказать что-нибудь, извиниться, уйти прочь, пока смущение и обида не успели просочиться в воспоминание о руках и губах Джона, скользящих по его телу. Но неожиданно Джон переводит взгляд на его грудь, смотрит на шрам, не мигая. Шерлок инстинктивно замирает. Джон снова смотрит ему в глаза и, коротко кивнув, начинает расстёгивать свою рубашку. Ещё секунды назад Шерлок был убеждён, что всё кончено, что этим вечером он безвозвратно потерял то, что могло бы быть, но вот пуговицы расстёгнуты, и рубашка Джона падает на пол, а крепкие пальцы уже взялись за низ майки. О! Майка стягивается через голову прочь, и плотно сбитая фигура Джона, наконец, предстаёт перед Шерлоком – умеренные мышцы, лёгкий загар, короткие светлые волосы на груди, и – шрам. Шерлок приближается, чтобы лучше его рассмотреть. Джон закрывает глаза, сжатые кулаки выдают неуверенность, но он не велит Шерлоку прекратить, не отстраняется, и ничто не может удержать Шерлока от сбора новых данных о Джоне Ватсоне, когда они прямо перед ним. Шрам неестественно розовый на фоне остальной кожи и небольшой, но когда Шерлок заходит сзади, чтобы посмотреть спину, он видит более крупное выходное отверстие – вогнутое, сморщенное и на удивление круглое. Шерлок даже не знает обстоятельств этого ранения, у него так и не хватило духу спросить, а сам Джон не рассказывал, и хотя его мозг переполнен данными о часах хирургической операции и сроках заживления, Шерлока больше интересует игра света на неровностях рубцовой ткани, узор расходящихся морщинок, запечатлённая на Джоне история о его смелости, его мужестве, его выживании. Лицо Шерлока всего в паре дюймов от шрама, он неосознанно протягивает руку, чтобы проследить эти морщинки на ощупь, и Джон слегка отшатывается от прикосновения. – Прости меня... – Нет, всё хорошо, извини. – Можно мне?.. Удар сердца. – Да. Конечно. Можно. Бледные пальцы на опалённой солнцем коже. Шерлок обводит весь шрам, не пропуская ни участка, от центра к краям, запоминая различия, фиксируя всё в памяти, отводя этому особое место даже среди остальных воспоминаний о Джоне, которые он не мог и никогда не смог бы удалить. Дыхание Джона меняется, и Шерлока внезапно охватывает тревога, не причиняет ли он ему боль, он сразу отдёргивает руку и обходит вокруг, становясь лицом к лицу. Плечи Джона по-прежнему напряжены, а кулаки сжаты, но глаза открыты и полны желания, его грудь ходит ходуном, и Шерлок изнывает от жажды прикоснуться к нему губами. Не справляясь с собой, он наклоняется к Джону, ведёт носом по его плечу к шее, глубоко вдыхая аромат его кожи, ужасаясь собственной смелости и не в силах оторваться. Когда он прижимается губами к изгибу между шеей и плечом, зажатому, но податливому, и нежно целует его там, Джон поворачивает голову и сам подставляет для поцелуев шею, его плечи опускаются, расслабленно и открыто, и от внимания Шерлока не укрывается эта неожиданная отзывчивость. Всё ещё ощущая себя смелым, он кладёт руки Джону на грудь и проводит приоткрытым ртом по великолепным сухожилиям на его шее и вдоль его горла, задевая зубами кадык. Он чувствует, как Джон тяжело сглатывает, чувствует прикосновение его ладоней к своему лицу, чувствует нагретый металл обручального кольца на своей щеке, и его начинает мутить, и пусть эрекция Джона прижимается к его бедру, и он хочет этого, хочет отчаянно, но это ошибка, это не Джон... Джон не поступил бы так, слишком опрометчиво. Шерлок должен заставить Джона это понять, потому что не хочет, не может стать очередным сожалением Джона Ватсона. Только не снова. Только не так. – Джон. – Шерлок пытается говорить между беспорядочными влажными поцелуями в шею, плечи и грудь Джона. – Джон, пожалуйста. – Что? – Скажи мне остановиться. В квартире тихо, если не считать звуков влажных прикосновений губ Шерлока к коже Джона. – Но почему? – выдыхает Джон, запуская руки Шерлоку в волосы и накручивая кудри себе на пальцы. – Потому! Потому что это не... ты будешь жалеть об этом, Джон. – Ты так думаешь? – Скажи мне остановиться, ты должен сказать мне, – стонет Шерлок и прикусывает тонкую кожу под подбородком Джона, изнемогающий и несчастный. – Я не могу... я не могу сделать это сам. Тихо всхлипывая, Шерлок тянется губами выше, потому что это сильнее его. Он едва не плачет. Он не может этого вынести. Он не создан для таких страстей, таких переживаний, их следует подавлять и прятать, он разрывается на части, это должно либо закончиться, либо продолжаться, и это не может продолжаться, поэтому это должно закончиться. Пожалуйста. – Почему ты сам не скажешь? Джон отстраняет его, слегка потянув за волосы, и смотрит в глаза, и в глазах Джона Шерлок читает ту же мольбу, что ощущает в себе. – Потому что я не могу. Когда сердце Шерлока уже готово выскочить из груди, Джон целует его. И это похоже на взрыв плотины. Это неистово и почти больно, словно вся долго и старательно сдерживаемая ярость разом вырывается на свободу. Они стукаются зубами, прикусывают губы, Джон с силой дёргает Шерлока за волосы, и тот рычит ему в горло. Но Шерлоку это неважно, ему важно только, что Джон прикасается к нему, Джон бесцеремонно тащит его к дивану, толкает вниз и опускается между его ног, прижимаясь к его паху своим. Джон начинает медленно водить бёдрами, через ткань трётся своим членом о член Шерлока, прихватывая ртом его ключицу, и это дивная агония. В отчаянии Шерлок царапает обивку дивана, пытаясь хоть за что-нибудь ухватиться. – Пожалуйста, боже, Джон, пожалуйста! – Он умоляет, стонет и снова умоляет, и ему всё равно, что он получит, потому что он примет всё, что угодно. Джон нависает над ним, упершись руками по обе стороны от головы, и заглядывает в глаза. Он продолжает покачивать бёдрами, и Шерлок тихо скулит, неловко подаваясь ему навстречу. – Ты уверен? – спрашивает Джон с сомнением. – Да, – выдыхает Шерлок. – Я всё ещё не решил, что мне делать. Шерлок кивает, пытаясь прекратить ёрзать: – Да, я знаю. – И ты всё равно этого хочешь? – Джон, сам весь красный и измученный, наклоняется к Шерлоку с поцелуем и, очевидно, тоже не может остановиться, если Шерлок ему этого не скажет, потому что продолжает тереться об него через одежду, медленно истязая их обоих. Что угодно. Шерлок примет всё, что угодно. – Всегда, Джон. Я, а-а, всегда этого хотел. Ещё до того, как понял, что это. Джон перестаёт двигаться, поднимает голову и, наморщив лоб, смотрит на него. Такой красивый, что становится больно, думает Шерлок, каждая морщинка на его лице, форма подбородка, игра света на ресницах. Он готов разрыдаться от этой красоты, от яркого румянца, от блеска пота над верхней губой, от бьющегося в грудь чужого сердца и от боли. Даже боль в глазах Джона прекрасна. – А если я ничего не смогу тебе дать, кроме этого? Воцаряется тишина и Шерлок пронзительно смотрит Джону в глаза. – Я приму это. Джон изучает его лицо ещё мгновение, очевидно, убеждается в искренности, и приподнявшись, устраивается у него в ногах, вжимаясь пахом в его колено. Шерлок шипит от прикосновения и, как может, упирается навстречу, пока Джон расстёгивает на нём брюки и аккуратно приспускает их с бёдер вместе с бельём. Его отяжелевший член наклоняется к животу, и сердце Шерлока сбивается с ритма, когда Джон, глядя ему прямо в глаза, обхватывает рукой головку и замирает. Шерлок ждёт, затаив дыхание, силясь не толкнуться в его ладонь и посмотреть, что тот намерен делать дальше, но не выдерживает и всхлипывает снова "пожалуйста", тогда Джон склоняется к нему, чтобы прижаться губами к тому же месту, где впервые его коснулся – шраму, чуть левее центра груди – и, нежно тревожа его языком, ведёт ладонью вниз по стволу. Громко выругавшись, Шерлок ударяется затылком о подлокотник, потому что это невыносимо, невыносимо хорошо и совершенно идеально, и как может быть иначе, если Джон ловкой и твёрдой рукой скользит по его члену, каждый раз накрывая пальцем головку и размазывая обильно выступающую смазку. Когда Шерлок думает, что он в считанных секундах от того, чтобы кончить, рука Джона спускается ниже, бережно сжимая мошонку, и Шерлок разочарованно стонет, а Джон уже приник губами к его соску, попеременно лаская его языком и потираясь носом о твёрдый кончик. Через несколько мгновений он возвращает свою ладонь на прежнее место и продолжает ритмично двигать ею – не слишком медленно и не слишком быстро. Но как только Шерлок нетерпеливо подаётся бёдрами вверх, Джон снова отпускает его и на этот раз ныряет рукой ему между ног, слегка прикасаясь ко входу. Не давит, не проникает, просто массирует – мягко и уверенно. Шерлок затыкает кулаком рот, чтобы не закричать. Его бросает в жар, лицо пылает, температура в квартире, должно быть, поднялась градусов на двадцать. Шерлок пытается восстановить дыхание, но не может, он задыхается сильнее, чем после погони по лондонским крышам, он опускает взгляд на Джона, выглядывающего откуда-то снизу, где оставляет нежные засосы, заставляя Шерлока тихо скулить, и видит на его лице крохотную ухмылку. – Ты... страшный... человек, – пыхтит Шерлок между вздохами. Джон улыбается, как бы говоря: "Я знаю", но произносит только "Ш-ш-ш" и приподнимается, чтобы поцеловать Шерлока в губы, возвращаясь рукой к его напряжённому члену, на этот раз более настойчиво, и Шерлок пытается поцеловать его в ответ, но вскоре может только с шумом выдыхать из себя воздух и что-то бессвязно лепетать в щёку Джона, потому что он уже близко, так близко... А потом Джон кусает его, сильно, прямо над шрамом, и это больно, и идеально, и Шерлоку приходится впиться зубами в свои пальцы, чтобы не вскрикнуть "Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя", когда кончает, выплёскиваясь на кулак Джона и себе на живот, дёргая дрожащими бёдрами и рыча сквозь прикушенные пальцы, и всё, о чём он может думать – это Джон. Джон продолжает поглаживать его, нежно целуя в шею, пока Шерлока не отпускает наслаждение, затем, очевидно, больше не в состоянии игнорировать собственные потребности, Джон одним движением расстёгивает свои джинсы и освобождает член, и Шерлок может только наблюдать, как тот наносит его сперму на свою ладонь и начинает быстро доводить себя рукой, и прежде чем Шерлок успевает дотянуться до него, Джон кончает Шерлоку на живот и на опадающий член, и вида полного самозабвения на его лице, и звука имени Шерлока на его губах достаточно, чтобы рассеять сожаление Шерлока в том, что ему не пришлось сделать это с Джоном самому. У Шерлока кружится голова, он прислоняется щекой к макушке Джона и целует короткие светлые волосы. Он не чувствует себя счастливым или довольным, как представлял себе в мечтах, и не знает почему, а в мозгу недостаточно крови, чтобы это понять, он пытается успокоиться и насладиться мгновениями, когда Джон лежит рядом, тяжело дышит и пахнет теплом, но Джон привстаёт, откидывается на спинку и смотрит на Шерлока, и его глаза... там пустота. И тогда Шерлок вспоминает, что Джон сказал ему всего несколько минут назад: "Я всё ещё не решил, что мне делать." И не решил до сих пор. Это ранит Шерлока, глубоко – знать, что ещё ничего не ясно, даже сейчас, даже после всего, Шерлок не является очевидным выбором Джона, и что может быть хуже, чем чувствовать себя далеко вторым для любви всей своей жизни. Он кусает губы, пока во рту не появляется металлический привкус, лишь бы сдержать слёзы. Дыхание Джона замедляется. Он делает слабую попытку встать, подсыхающая сперма медленно стекает, и он останавливается. – Хм. Мне не помешал бы душ, н-наверное. Он говорит, не открывая рта, не глядя в глаза, как будто пытается сделать вид, что ничего не происходит, как будто, если говорить тихо и уйти быстро, случившееся станет менее реальным. По правде, это трусливо и непохоже на Джона, и Шерлок растерян. Джон вовсе не трус. С другой стороны, до этого вечера Шерлок сказал бы ещё, что Джон не изменник, но вот он – беззастенчиво стирает сперму с обручального кольца о свою штанину. Ты сделал это с ним. Ты заставил его стать тем, кем он не является. Шерлок ненавидит это, ненавидит себя и всё остальное. Но, чувствуя, что эти вещи вне сферы его понимания – как всегда, когда дело касается Джона – он молчит, ожидая, что сделает Джон, чтобы решить, как вести себя дальше. – Может, ты хочешь... э-э... – Джон вскользь смотрит на Шерлока, в глазах появляется проблеск надежды, но затем он опускает взгляд на их перепачканные тела, и Шерлок видит, как чувство вины накрывает его с головой, и надежда тает. – Иди в душ первым. Я не против. Шерлок кивает и, собрав все силы, встаёт с дивана, стараясь не рухнуть на ковёр. В ванной, за закрытой дверью, он быстро раздевается, поворачивает только холодный кран и садится в ванну, подставляя своё всё ещё разгорячённое лицо под струю ледяной воды. Холод достаточно жгучий, напор достаточно сильный, и он убеждает себя, что даже не замечает тёплых слез, стекающих по щекам. Поднявшись и наскоро помывшись, он стоит под душем ещё несколько минут, холодная вода прибивает кудри, ручейками сбегает по лицу, он пытается отдышаться и взять себя в руки. Оттуда он выходит прямо в свою спальню, намеренно хлопнув дверью, чтобы дать Джону понять, что ванная свободна, и когда Шерлок одевается в свежее бельё и халат, он снова слышит шум льющейся воды. Он небрежно вытирает волосы полотенцем, не утруждая себя особым уходом, и совершая эти привычные процедуры, делает всё возможное, чтобы отсеять и спрятать как можно глубже все те эмоции, которым позволил собой завладеть – но тело предаёт его, и руки дрожат. Вернувшись в гостиную, он тем же полотенцем вытирает диван, хотя, похоже, в этом нет особой нужды, затем идёт за своей скрипкой, которая всё ещё лежит на столе. Сзади шаги. Джон закончил мыться, надел уличные ботинки, значит, ложиться не собирается. – Шерлок, мне... Он оглядывается через плечо. На лице Джона ясно читается извинение, которое тот не решается произнести. Шерлок молчит. Ему не жаль. И он не хочет, чтобы Джон сожалел. – Я... э-э... пойду позвоню Мэри. Шерлок снова отворачивается, прижимает скрипку подбородком. – И что именно ты ей скажешь? – Не знаю. Они долго не двигаются. Шерлок многое мог бы сказать, хотел бы сказать: не уходи, скажи ей, что бросаешь её, останься со мной, я люблю тебя, но ничего из этого не кажется уместным. Он кивает, поднимает смычок и во второй раз за этот вечер начинает играть печальную мелодию, которая на самом деле совсем не о том, что представляли себе те, кто её слышал. Шаги поднимающегося по лестнице Джона замирают, когда нежные звуки свадебного вальса Джона и Мэри летят ему вслед. Шерлок погружается в ноты, растягивая каждую бесконечно, мучительно-сладко. Он играет до тех пор, пока уже не чувствует рук. Он убеждает себя, что и сердца – тоже.