Без тебя легче

***

После соревнований и инцидента с попыткой Феди вскрыть вены, остаток учебной недели пронесся так же быстро, как электричка проносится мимо Богом забытой станции, которая даже не значится в маршруте. Денисенко не был дураком, он понимал, что произошедшее с Макаровым его вина. Сам издевался, сам пудрил мозги, довел до точки кипения, и на этой точке кипения сам же сиганул в кусты.

Струсил.

Сидеть смирно "в кустах" было невыносимо. Где-то под сердцем сжималась тугая мышца по имени совесть. Она не замолкала ни на секунду.

Если любишь есть шоколад, то будь добр, убирай за собой, сука, фантики!

Ден считал дни, когда все относительно успокоится. Нельзя было бежать в больницу в числе первых, раньше родителей и Фединых новых лучших друзей.

А хотелось ещё как.

В пятницу парень не выдержал, по дороге в больницу купил на рынке персиков. Где-то в голове мелькнула мысль, что скорее всего уже, каждый первый за это время принес парню эти фрукты. Но всё же хотелось думать, что он-то знает его лучше остальных. Что между ними есть связь. Что он-то будет первым. И всегда лучше сделать что-то лишнее, чем не сделать чего-то важного… Подойдя к двери палаты, он на секунду замялся. В этот самый момент дверь приоткрылась и из неё вышли Ник и Катя.

Их только не хватало.

— Чего уставились? — с налету начал юноша, скорее от испуга, чем от злости. — Давайте, валите отсюда. Попадете под горячую руку-улетите под горячую ногу! — снова съязвил парень, стыдливо пряча за спину пакет с гостинцем. Но и ребятам было не до полемики, в абсолютном молчании они удалялись по коридору, даже не удостоив Денисенко взглядом или словом. Для них он давно перестал быть чем-то достойным внимания, впрочем, вряд ли и был хоть когда-то . Убедившись, что парочка свернула за угол, парень неуверенно приоткрыл дверь… В просторной палате, на кровати, глядя в окно, лежал Макаров. За окном была поздняя весна и он, мудень, умудрился испортить ему это прекрасное время года. Юноша обернулся на скрип петель. Встретившись взглядом с Дэном, Макаров болезненно, будто от зубной боли, скривился, а невероятно красивые, выразительные карие глаза потускнели. --Уходи! — сухо и требовательно произнес Федя, снова отворачиваясь --Как ты? Я вот тебе персиков принес, -невозмутимо сказал Денисенко, будто не его пытались сейчас прогнать. --Без тебя легче. А от персиков аллергия скоро будет , оставь себе. (Сука, всё-таки интуиция не врала, все очевидно тащили Макарову эти гребаные персики.) С беспечным видом юноша поставил пакет на тумбочку около двери. --Что ж с фруктовым садом ясно. А со мной что не так, что тебе плохо от одного моего вида? — вопрос не требовал ответа, все и так было ясно.

Чистой воды провокация.

Рука может и начала заживать, но сердце все ещё страдало и болело. Его смяли, растоптали, оставили лежать там, на холодном кафеле в душевой. Денис уже миллион раз винил себя, за многие вещи, есть миллионы причин. За то что по головам ходит, например. Но что станет, когда однажды головы закончатся и внизу останется одна чернота? Или того хуже — не будет черноты, а только выжженные серые степи и он сам, раздираемый собственными пороками, от которых никто его уже не защитит? Денис подошел вплотную к кровати и сел на самый край. Федор резко поджал ноги к себе не то из желания освободить место Денису, не то из желания держаться от него подальше. Даже будучи так близко. Он глядел в окно. За окном летали ласточки. — Федь, я хочу извиниться, -Денисенко ждал реакции. На лице Макарова не произошло никаких изменений , но тот окаменел спиной --Если тебе будет легче, валяй, -ответ прозвучал обречённо и так глухо, будто Макарову горло землёй набили. Парню было тяжело смотреть Денису в глаза. Его откровенно колотило изнутри. Но солнце слишком сильно слепило, и он, не выдержав, перевел взгляд на часы в палате. В глазах плавали яркие отпечатки, оставленные на сетчатке солнцем. --Всё, что я хочу сказать, я всегда говорю сразу и без ломаний. Так поступлю и сейчас. Я вёл себя как последний мудак.Злился на тебя, ненавидел, хотел чтобы ты, сдох, как последняя псина, и мне не жаль. Я и сейчас этого хочу. — И ты говоришь об этом так запросто? — нервно сглатывая, спросил Федя. Внутри что-то снова ухнуло вниз. В общем, мораль была ясна: Дружи, даже люби, да только слишком больших надежд не возлагай и спиной не поворачивайся. Мало ли что. У меня всегда нож за пазухой. Макаров не выдержал, он не хотел верить в эти жестокие слова и бросил растерянный взгляд на Дениса.Парень смотрел в пустоту над его плечом. Странные гляделки получаются. — Я говорю, как думаю. У меня нет времени шить для страшной правды красивые костюмчики. Да, я манипулирую, но ты и твои чувства мой единственный козырь против тебя самого. Жестоко — не жестоко, мне плевать! Ты-любимчик своего папаши, надежда школы. А есть еще и я. Знаешь, я слышал что бытует мнение, что быть плохим просто. Мол, злой ты, и никому объяснять не надо, все всё понимают.Если ты добрый, значит, очень созидательный, бесконечно творческий. Хочешь ты того или нет, но никогда не сможешь остановиться. После тебя везде остается лес, а после таких, как я — лишь пожарище. Вот только лес сажать не романтично, еще бы — стоишь потный, по уши в глине, лопатой махаешь, а на огонь смотреть всем нравится. Искры, страсть, жар и пепелище в финале. А что же в результате, а Федь? Я же рисковал здоровьем, я же пахал, жилы рвал раз в двести раз больше чем все вы вместе взятые, я переступил через всех, но все равно я не в приоритете! Пепелище! Ноль без палки! Сволочь! Сволочь! Сволочь! Для Феди так и осталось загадкой, кого Денисенко с такой ненавистью обзывал «сволочью». Вначале ему казалось, что его самого, но когда тот сжал руки в кулаки и стукнул ими по кровати, глядя все в ту же точку, он понял, что нет, не его, не в первую очередь.

Денис ненавидел себя самого.

Внезапно Федя понял всю трагедию Дена. Это был сильный, яркий и неординарный человек, наделенный множеством дарований, но, увы, лишенный простой и для многих врожденной способности говорить себе «нет». Бедный перечеркнутый человек, бессильно ненавидящий весь мир за то, что мир не пожелал стать его прихотью и его игрушкой! Парень ощутил острый укол жалости. Из жалости явилось понимание. Или ты ограничиваешь себя сам, или тебя ограничивает жизнь. Закон простой, но убийственный, как 220 вольт в розетке. Не будь этого простого и непреложного правила, жизнь очень быстро превратилась бы в парад эгоизмов. Фёдор не сразу понял, что плачет. Лишь когда губы вдруг намокли, а язык стал настойчиво слизывать мешающие соленые капли. Денисенко, выкрикивающий что-то злое, вдруг увидел его глаза, застыл, одеревенел лицом, а потом нижняя его челюсть как-то смешно затряслась. — Не смей плакать! Не смей — тебе говорят! Не надо меня жалеть! Ненавижу! Особенно от тебя мне жалости не надо, убожество — крикнул он. -Но ведь ты же пришел ко мне… Не задумываясь, Федя как пружина распрямился и, подскочив, прижал к себе голову Дениса и стал гладить его волосы. Ему казалось, никогда и ни к кому он не испытывал такую всепоглощающую жалость, даже к самому себе, даже к Саше. В этот момент впервые и на всю жизнь понял, что злых и страшных людей нет. Есть люди больные, озлобленные, потемневшие, нуждающиеся в помощи и понимании. И еще он понял, что теперь, когда это понимание пришло, он уже не сможет остановиться и будет любить, видя эту искру поруганного света в нем.Жалость — наркотик посильнее героина. Если кто на нее подсядет — ничего его уже не вытащит... Парень несколько раз дернулся, попытался больно боднуть его лбом, оттолкнуть. Дэна трясло. Он то метался, то выкрикивал что-то невнятное, но потом вдруг обмяк, и Федя услышал тихий, странный, похожий на щенячье поскуливание звук. Школьный хулиган Денис Денисенко плакал, возможно, в первый и последний раз в жизни. Федя не знал, сколько он плакал. Они были вдвоем, и между ними наконец наступил мир. Время исчезло. Кажется, он уже слышал бой часов, скоро шесть, скоро закончится время посещения, и скоро ужин. Федя не хотел, чтобы Денис уходил.Мелькнула ненужная и случайная мысль. Зачем он здесь? Зачем вообще всё, когда Денис здесь? В следующую минуту, Федя наклонился и поцеловал мокрое от слез лицо парня. Он весь был один огромный сгусток нежности. Нежности, которой хватит на двоих, лишь бы Денис её понял и принял. У Денисенко дрожь прошла по всему телу. Казалось, что он бросился с разбегу в теплое, брызжущее лучами радости рассветное солнце. — У тебя щеки соленые, мягко выдыхая сказал Макаров, но тут уже сам Денисенко заткнул его ответным поцелуем…