Желание прикоснуться

— Я всегда знал, что в глубине души ты очень даже хороший… — Азирафель едва успевает договорить последнее слово, как Кроули подбирается, словно змея, готовая к молниеносному броску, и этот самый бросок не заставляет себя ждать. Кроули хватает его за лацканы пиджака и бесцеремонно толкает вперёд. Азирафель пятится под его напором, спустя пару шагов ощущая, как в спину врезается стена — хотя и далеко не так сильно, как могла бы, когда тебя толкает оскалившийся и пышущий гневом демон. Кроули близко. Очень близко. Почти прикасается кончиком своего носа к носу Азирафеля. Ближе некуда. Или почти некуда. И это «почти» вибрирует на кончиках пальцев… Страха нет, как и опасений или даже лёгкого напряжения; напротив, Азирафель расслабляется всем телом и сейчас почти не слышит, что шипит прямо ему в лицо обозлённый Кроули. Он очень близко. Столько веков, столько тысячелетий Азирафель соблюдал чётко выверенную дистанцию. Не ближе, чем плечом к плечу, чем на длину скамейки в парке, чем на ширину разделяющего их журнального столика в его книжном магазине. Столько времени, долгие бесконечные года он держал эту дистанцию и столько же времени хотел её нарушить. Кроули был демоном-искусителем с начала времён, был известен под этим званием в священных текстах и изображён не на одной картине, но он и понятия не имел, как сильно все эти тысячелетия он искушал одного-единственного ангела, которому посчастливилось находиться рядом с ним. Он — прожжённый хитрый змей, доводящий смертных до греха — даже и не подозревал о том влиянии, которое оказывал на Азирафеля. Ангел мог сказать это совершенно точно, и ему даже не нужно было видеть пугающую до мурашек пронзительную искренность во взгляде Кроули, когда тот смотрел на него. Хотя, что уж говорить, Азирафель и сам не мог расшифровать эти чувства в себе долгие столетия. Но это не мешало ему провожать взглядом огненную гриву рассыпавшихся по плечам локонов, завороженно отслеживать блики на них, когда Кроули взмахивал головой, и гореть изнутри от желания прикоснуться. Даже не зная, что чувствует, уже тогда он хотел запустить в эти пылающие волны свои пальцы, провести ими вдоль шёлкового каскада, с любовью сплести тугие пряди в свободные косы и не отводить, никогда не отводить взгляда от того, как преломляется свет, отражаясь от этого живого огня. И Кроули весь был как рвущееся ввысь пламя — постоянно меняющийся, никогда не остающийся на месте, жаждущий поглощать знания, умения и трюки, которым с лихвой учило его человечество. Его трансформирующиеся вместе со сменяющимися эпохами наряды всегда притягивали к себе внимание, его волосы то удлинялись, то укорачивались, но оставались неизменно ловящими взгляд, а его манеры безупречно подстраивались под новые веяния, но никогда не меняли его сути — Кроули оставался самим собой, несмотря ни на какое влияние, отказываясь гореть хоть немного менее ослепляюще, даже когда это было рискованно. Он был ярким, живым, любознательным, одновременно таким самоуверенным напоказ и таким уязвимым и тонко чувствующим. Он заставлял смотреть на себя, видеть только его среди любой толпы людей, и все его движения словно магнитом притягивали взгляд и уже не отпускали, призывая наплевать на любые запреты. Шесть тысяч лет Азирафель только смотрел на него, но никогда не приближался — никогда настолько близко — и сейчас что-то со стремительной скоростью ломалось в нём, сгибало нерушимые барьеры и плавило всё тщательно выстроенное на протяжении веков сопротивление, которое хоть иногда опасно прогибалось, но всегда удерживалось. Всегда. Но Кроули раньше никогда не был так близко. Взгляд Азирафеля помимо всех запретов его стальной воли скользит ниже тёмных стёкол очков и фиксируется на губах Кроули, продолжающего что-то разъярённо шипеть, но уже, кажется, начинающего замечать странное поведение ангела. Его разгорячённая речь начинает постепенно терять запал, сходить на нет, брови удивлённо поднимаются над стёклами очков, язык нервно скользит по губам, а руки крепче сжимаются на пиджаке Азирафеля, кажется, неосознанно толкая его ещё немного вперёд. И, соответственно, при этом заставляя самого Кроули прижаться ещё чуть ближе. — Сильнее, — вдруг выдыхает Азирафель, и время вокруг замирает. О чёрт. О пресвятые Небеса. Кроули давится последними словами, словно их намертво запечатали в его горле, и вокруг них воцаряется мёртвая тишина. Вряд ли кто-то из них даже дышит. Азирафель не может заставить свой прекративший функционировать мозг выдать хоть какую-то внятную мысль, хоть одно слово, хоть что-нибудь, в конце концов, Господи Боже, что он такое сейчас сказал?! Кроули же, кажется, вообще превращается в гранитную статую, и лишь его ладони сжимаются ещё сильнее, до побелевших костяшек вцепляясь в пиджак ангела, словно это последнее, что связывает его бренную оболочку с этой Землёй. Но он всегда был быстрым, намного быстрее, чем Азирафель, который предпочитал рефлексию мгновенным действиям и мог убить на раздумья не одно десятилетие, прежде чем решиться что-либо сделать. Кроули всегда действовал вперёд него, вот и сейчас он отмирает первым, рвано выдыхая и ещё крепче сжимая кулаки. — Мгхн…ч-что? — с ощутимой запинкой произносит он на полувыдохе, как всегда при сильном эмоциональном накале теряя умения выражаться более внятно. Азирафель ощущает, как лицо заливает краской, когда в его голове, словно водопадом, на котором разрушили сдерживавшую его плотину, проносятся все те мысли и образы, которые он так долго держал глубоко в себе, не давая им и малейшего шанса показаться на поверхности. Он сказал, он сказал это, из всего, что могло выдать его чувства, его отношение к Кроули, он сказал именно то, что выражало его самое примитивное желание, и ведь он даже не мог быть уверенным в том, что Кроули хоть немного заинтересован в нём в этом смысле, что он заинтересован в нём хоть в каком-то смысле, кроме дружбы, но всё же… Азирафель неловко сдвигается под хваткой Кроули, и, наверное, что-то такое отражается на его лице, потому что в следующий момент Кроули, не отпуская его пиджака, вдруг дёрганым движением вжимается в него всем телом — Господи, его бёдра!.. — оказываясь невозможно — невыносимо; божественно — ещё ближе, чем был раньше. Азирафель давится выдохом и может только потрясённо повторить заданный ранее Кроули вопрос. — Что?.. Кроули опускает голову, практически касаясь щекой его щеки, и глубоко вдыхает, словно впитывая его присутствие, насыщаясь им, пробуя на вкус, и Азирафеля прошивает пробежавшая по телу дрожь. Боже. — Ангел… — выдыхает Кроули почти ему на ухо. — Шесть тысяч лет. Если бы я только знал… Если бы он знал, если бы Кроули знал… Тысячи возможностей, тысячи упущенных моментов, такое незначительное расстояние между ними, хранившее все эти годы незыблемую стену в почти не нарушавшемся равновесии — и всего несколько шагов вперёд сломали её, словно её никогда и не существовало. Если бы Кроули знал раньше, Азирафель и гроша ломаного бы не поставил на возможность этой стены простоять хотя бы одну сотню лет. — Возможно, было бы лучше, если бы ты и дальше не знал, — тихо отвечает он, зная, что это уже никак не повлияет на мощный, сносящий всё на своём пути поток их так долго подавляемых чувств. Однажды разрушив рамки, они никогда больше не смогут их возвести. И, видит Всевышняя, Азирафель не хотел их вновь возводить. — Нет, — упрямо дёргает головой Кроули, так и не поднимая лица, уткнувшись ему в шею и прерывисто вдыхая. — Нет, ангел. И, может, он бы и хотел сказать что-то ещё, но в итоге лишь прижимает Азирафеля сильнее, по всей видимости, будучи не в силах сейчас по-другому выразить всё то, что чувствует. Всё то, что чувствует к нему. Азирафель сглатывает и, словно ныряя в бездонную пропасть, сложив крылья, поднимает руку, запуская её в яркие пряди вздрогнувшего под его прикосновением Кроули. Хоть и короткие сейчас, его волосы такие же шёлковые на ощупь, как он всегда и представлял. Так долго представлял. Кроули выдыхает под его рукой, сдвигается ещё чуть ближе, и Азирафель уже с трудом может сдержать желание сжать руку в его волосах и запрокинуть его голову назад, открывая себе доступ ко всему, чего он так долго желал и даже и не мечтал когда-либо получить. Но он мог получить это прямо сейчас, и Кроули тоже хотел, тоже ждал, тоже сдерживал себя столько лет, столько долгих лет… «Да будь я проклят, если сейчас не…» — Господа, мне жаль прерывать интимный момент, но чем я могу вам помочь? Голос врывается в их общую на двоих вселенную, будто церковный набат, и Кроули дёргается всем телом, резко поворачивая голову к незаметно подошедшей к ним женщине. Его пальцы ещё не отпускают пиджак ангела, но уже не держат такой крепкой хваткой, бессильно сжимаясь напоследок и начиная соскальзывать вниз. Азирафель, всё ещё слыша звон осколков разбившегося вдребезги момента, с ноющей тоской в сердце прослеживает острые линии скулы Кроули, его сжавшиеся в тонкую полоску губы, и тихо вздыхает, с трудом заставляя себя вернуться к реальности, в которой им предстоит найти Антихриста и остановить Апокалипсис. Кроули окончательно отпускает лацканы его пиджака и делает шаг от Азирафеля, раздражённо щёлкая пальцами и практически прожигая насквозь взглядом женщину, которая, как уже понял ангел, и есть нужная им монашка, которая может сказать им, где искать нужного ребёнка. Что ж. Дело в первую очередь. Азирафель, на секунду зажмурившись, чтобы привести себя в чувство, глубоко вдыхает и открывает глаза, останавливаясь ясным взглядом на наблюдающим за ним Кроули, на лице которого, несмотря на скрывающие глаза тёмные линзы очков, проступает та же тоска, которую мгновение назад так остро ощущал сам ангел. — Мы вернёмся к этому, как только остановим конец света, — твёрдо произносит Азирафель, не отводя от него взгляда. — Я обещаю. Он уверен в своих словах как никогда. Они остановят этот никому не нужный Апокалипсис хотя бы ради того, чтобы наконец дать шанс тому, что ждало взаперти шесть тысяч лет и вырвалось на свободу сегодня. И ответная, едва заметная улыбка Кроули в этот момент определённо стоит того, чтобы биться за сохранность этого мира до конца.