Там, где кончается ненависть

***

В Париж пришло лето, только на лето оно вовсе похоже не было: проливной дождь и гроза не отпускали город почти трое суток, при этом сохраняя довольно тёплую и душную атмосферу. Складывалось впечатление, будто тропический климат покинул на некоторое время своё место обитания и отправился в город любви на каникулы. — Кажется, мы привезли Лондон в Париж, — усмехнулся Адриан Агрест, раскрывая зонт и подавая руку Кагами при выходе из вагона. — Похоже на то, хотя, должна признать, тут намного теплее, — она юркнула к нему и прижалась щекой к плечу, обняв его локоть. Он не отреагировал. На выходе их ждали два лимузина, оттеняя мокрыми бликами общую серость дня, а Горилла и телохранитель мадам Цуруги уже заталкивали вещи в объёмные багажники, попутно пытаясь не вымокнуть до кончиков волос. Пара брела к машинам, наполовину скрытая чёрным зонтом-тростью. — Кагами, — Адриан остановился, вглядываясь в плотную стену ливня сквозь капли, падающие с остроконечных спиц их укрытия — ты не обидишься, если я поеду к отцу без тебя? Всю дорогу я думал, как встречусь с ним, и решил, что должен сделать это один. Извини, но будет неправильно, если сейчас мы пойдём вместе. Кагами медлила с ответом, изучая собственные туфли, но, в конце концов, вздохнула и отстранилась. — Конечно, я знала, что ты так скажешь… Он улыбнулся. — Я тебя провожу. Адриан и сам не знал почему, но закрывшаяся дверь лимузина Цуруги и фары, исчезающие в дожде, принесли облегчение. Он даже снова улыбнулся, только теперь Горилле, а тот, не раздумывая, скривил губы в ответ. — Мисье Агрест уже ждёт вас, мисье Агрест, — телохранитель открыл перед ним дверь и перехватил зонт. — Ой, да ладно… — парень плюхнулся на заднее сиденье, — называй меня Адриан. Мисье Агрест у нас один, и к этому единственному мы как раз едем. Горилла хмыкнул и завёл машину. Он вёл очень аккуратно, насколько позволял его суровый нрав, почти нежно касаясь руля и педали тормоза. Адриан ни на секунду не усомнился в том, что так выражался приказ отца — довезти сына в целости и сохранности. Чем ближе был особняк, тем хуже ему становилось, его буквально мутило от волнения, колени тряслись, ладони потели, однако на пике этих чувств всё и закончилось. У дверей их никто не ждал, а это значило, что Габриель Агрест по-обыкновению работает в кабинете и никакого тёплого приёма не устроил. Это принесло толику разочарования в предвкушение предстоящей встречи и долю иронии: должно же хоть что-то в этом мире оставаться по-старому. С замиранием сердца Агрест младший толкнул дверь и вошёл… полы скрипнули… зажёгся свет, раскрывая во всей красе такой знакомый холл. Здесь всё было дорого сердцу, пахло домом и детством. Адриан скользнул взглядом по мебели, стенам и перилам широкой лестницы до площадки наверху и внезапно наткнулся на застывшего у портрета отца. Габриель хранил строгий задумчивый вид; однако, за этой маской таились намного более глубокие чувства, — он не хотел показывать, что сегодня поднял Гориллу чуть свет, отправил его на вокзал за три часа до прибытия поезда, в мучительном ожидании не находил себе места и, ко всему прочему, чуть не сошёл с ума от чудовищно медленной минутной стрелки — сейчас этих чувств не осталось… ну, во всяком случае, Агрест старший очень удачно имитировал их отсутствие. Они молчали. Адриан рассматривал Габриеля, вспоминал… с каждой секундой убеждаясь, что так и не смог узнать человека, который являлся его отцом, узнать до конца, почувствовать его любовь. Тот, в свою очередь, смотрел и не верил, что перед ним стоит его уже взрослый сын. Их с Эмили сын, которого они так любили, так оберегали. В этот момент особенно ясно проступили в памяти слова ЛедиБаг… Эмили следовало отпустить давно, очень давно, ведь её любовь, и она сама всегда были рядом, вот в этом мальчике, теперь уже ставшим мужчиной… повзрослевшим ребёнком без любви единственного родителя, который у него был. Габриель слишком увлёкся игрой в Бражника, слишком… Он собственноручно испортил их отношения тогда, когда они могли сложиться более чем дружескими, а теперь… теперь перед ним стоял неизвестный Адриан-Нуар. Агрест старший с сожалением признал, что упустил шанс узнать его, дарованный только раз в жизни. Они оба, словно чужие или никогда не встречавшиеся родственники, пребывали в неловкости, которая витала в воздухе, и слова застывали в горле, а мысли путались… К этому примешивалось и чувство вины за то, что, на самом деле, только для Адриана было непреодолимым препятствием — он до сих пор думал, что отец и Маринетт вместе. — Здравствуй, Адриан, — Габриель нарушил молчание первым. — Здравствуй, пап. Эти фразы на мгновение повисли в оглушительной тишине и тут же разбились об пол, оставляя новую паузу, которая была ещё более невыносима, чем предыдущая. — Погода не очень для начала лета, да? — Адриан решился и задал вопрос, переминаясь с ноги на ногу. — Это, мягко говоря, — отец усмехнулся... ... но разговор не заладился снова, врезаясь в стену, выстроенную за годы их невольной конфронтации. Теперь они избегали встречаться взглядами и судорожно подбирали продолжение разговора… вопрос или утверждение… — Может быть, ты хочешь отдохнуть? А потом, если не против, мы попьём кофе у меня в кабинете, побеседуем? — Габриель, наконец, взял ситуацию в руки и предложил единственно верный вариант. — О работе? — Да… то есть, нет. Конечно, нет. Просто поговорим… Мы ведь давно не разговаривали вот так, запросто, да? — Давно?.. Никогда, пап. — Значит, пора начать, — бодро ответил он, а потом вдруг поник, нервно сглотнул и произнёс, — Я скучал… Это слово, точно воланчик в бадминтоне, взлетело вверх — у Адриана была всего пара секунд, чтобы решить поймать его или отбросить, но столько времени и не требовалось, ответ он уже знал. — Я тоже.

***

Маринетт с самого концерта не была в загородном доме и не видела Натали, поэтому в первый же освободившийся вечер явилась без предупреждения. Она вышла из такси, ланью пронеслась до крыльца, прикрываясь сумкой от потоков небесной воды, открыла дверь и так и застыла на пороге в неоконченном движении: прямо перед ней по всему холу раскинулся рассадник разнообразных букетов. Розы и лилии, ромашки и хризантемы, пионы и ирисы, ландыши и гортензии, незабудки и петунии, — цветы полностью закрывали пол, а венцом этой клумбы стала прекрасная орхидея в горшке. — Где ты пропадала? — Натали Санкёр вышла из кухни, вытирая руки вафельным полотенцем. Маринетт вскинула голову и словно удивилась, что кроме цветов здесь существует кто-то ещё. Она только теперь почувствовала аромат яблочного пирога и заметила встревоженное выражение женщины. — Привет… да я… — Маринетт попыталась пройти, но куда бы она ни пыталась наступить, везде её встречали бутоны. — Я уберу, проходи, — рассмеялась Натали. Девушка улыбнулась и нырнула на кухню по кое-как проложенной для неё дорожке. — Это, это что такое? — захлёбываясь от эмоций, спросила она. — Это? А… пффф… — Санкёр вдруг сделалась серьёзной и тяжело вздохнула, — мой босс решил, что влюблён в меня… — Луи? Да, он с первого дня так смотрел на тебя. Я видела, как он ценит первого помощника, отдельный кабинет, все дела… — замечталась Маринетт, усаживаясь на стул, но тут же пришла в себя, — наверное, не стоило предлагать тебе работу в такой опасной близости с мисье Агрестом. Натали села рядом и заглянула в васильковые глаза. — Это уже неважно… Я обещала ему одно свидание, но пока удачно избегаю выполнения этого обещания. Думаешь, я поступаю правильно? Девушка приоткрыла рот, пытаясь разглядеть огонёк лукавства в глазах подруги, но не нашла ничего. — У Альи и Нино будет ребёнок… видела их недавно… — это вырвалось как бы между прочим. — Не меняй тему, Маринетт. Ты так себя ведёшь, как будто что-то натворила? — Нет. Дело не в том, правильно или нет, мы поступаем… Я просто… я… Адриан сегодня приехал, а я… я как ты. Прямо как ты. Это ужасно. — Что? Как я? О чём речь? — Ни о чём. — Так, давай рассказывай, иначе зачем вот это всё? — Натали развела руками, — Мы же помогаем друг другу, верно? — Да, ты права. Ладно… Я как ты, потому что встретилась с Лукой. Я тебе рассказывала о нём, помнишь? — Музыкант? Помню, — голос женщины стал более заинтересован и одновременно более печален. Она почти догадалась, — и? — Нет. Не так. Я снова встречаюсь с Лукой. Вот так. Наверное, так. Санкёр закрыла глаза и покачала головой. — Ты же не любишь его... — Люблю… как друга. — Как кого? Что? Как друга, Маринетт? Может... признайся, ты его просто пожалела, да? — Нет. Лука рассказал мне одну вещь… он пригласил меня на концерт. Мы гуляли, немного и… ты знала? — О чём? — Что Адриан и Кагами встречаются? Натали резко встала, не в силах выдержать этого вопрошающего взгляда, полного обречённой надежды, тяжело вздохнула и обняла себя за плечи, делая вид, что очень заинтересовалась потоками воды на прозрачном оконном стекле. — Я не хотела говорить тебе. Знала, что ты всё расценишь так... там не идёт речь ни о каких отношениях, она помогает ему… ничего нет! — Ну, конечно, нет. Если ты давно знала и не сказала мне, то почему я должна верить? Ты можешь покрывать Адриана ради моего душевного спокойствия или его спокойствия, а может и ради нас обоих… — Не говори так! Ты путаешь понятия «лгать» и «недоговаривать». Ты вообще путаешь всё! Вместо того, чтобы бороться за долгожданную любовь, от которой пришлось отказаться ради общего блага... дождаться и доказать Адриану свою невиновность, ты… ты просто ищешь утешения в объятиях другого! — Так ведь и ты тоже поступаешь не лучше. Ты согласилась на свидание, и сама даже не попробовала простить! — Свидания не было. Это другое. — Нет, не другое! Не надо меня осуждать, Натали. — Я и не осуждаю. Адриан обиделся на несуществующую измену, с Габриелем другое… Нет, послушай!.. — Санкёр повернулась и повысила голос, заметив, что её собеседница пытается возразить, — Я готова была на всё. НА ВСЁ! Даже на смерть. Но не могла и подумать, что именно этого он от меня и захочет. В какой-то момент последняя просьба Эмили оказалась сильнее, чем жертва во имя любви к нему. Я не осуждаю тебя! Не осуждаю! Зная, как больно быть отвергнутой, я жалею того, кто любит меня, но страдаю сама. И ты страдаешь. Только у тебя есть выбор, возможность всё исправить… Измена по сравнению с тем, что случилось со мной, сущий пустяк… — Тебе не приходило в голову… — Маринетт взглянула на неё, — ты никогда не думала, что мисье Агрест мог измениться? Что известное нам событие перевернуло всю его жизнь? Никогда не думала, что он сам не сознавал, как сильно любил тебя? Как сильно любит тебя теперь? Натали насупилась и сжала губы. — Ради всего святого! Я взрослая женщина, Маринетт. В эти сказки мне уже давно не верится. А вот ты... почему же ты сама никогда не думала, что с Адрианом можно попробовать объясниться ещё раз? А вдруг любовь его настолько сильна, что способна простить, что угодно? Ты боролась за Париж, жертвуя всем, и вот Париж спасён... так почему ты упрямо не хочешь бороться за саму себя? Маринетт, почему? Ответа не последовало. Некоторое время только стук дождя по стеклу нарушал тишину, в которой девушка и женщина тяжело дышали, вперив взгляды друг в друга. — Сливок нет… Хочу кофе со сливками. Выйду в магазин, — безэмоционально пробормотала Маринетт и ускользнула к двери, старательно обходя букеты. Натали не шелохнулась, однако, как только дверь с резким хлопком закрылась, вышла из оцепенения, остановив взгляд на сахарнице, рядом с которой стояли ещё не открытые сливки. — Маринетт, мне приснился сон… я же хотела тебе рассказать… — прошептала она так, словно эти слова могли догнать убежавшую девушку и коснуться её души.

***

Маринетт выбежала на улицу, впопыхах схватив одну лишь сумку. Она промчалась вдоль ухоженных загородных домов почти два квартала под плотной стеной дождя и остановилась только тогда, когда поняла, что абсолютно промокла. Вода ручьями текла по лицу, волосам, капала с одежды, ноги утопали в серых лужах, наполненных грязью грунтовой дороги. Это был первый раз за всё время их дружеских отношений с Натали Санкёр, когда они повздорили настолько серьёзно. Маринетт понимала, что обе они были правы по отношению друг к другу. Только эти советы, эти упрёки каждая должна была применить к себе, высказать себе… Девушка зло вышагивала под дождём, не ощущая ничего. Она пересекла ещё две улицы и нырнула в проулок, чтобы побыстрее дойти до магазина и, по возможности, постараться скрыть себя от посторонних глаз. В этом месте начинался район высотных зданий, стены которых прилегали так близко друг к другу, что, раскинув руки, можно было коснуться сразу обоих. Дождь сюда почти не попадал. Маринетт выжала волосы, смахнула воду с лица, на мгновение закрывая обзор длинными мокрыми ресницами, и вдруг врезалась в кого-то, кто ранее едва ли отличался от общей серости стен. Фигура в широком капюшоне и тёмной, ниспадающей до пола, мантии, запахнутой по горло, колыхнулась в её сторону и обхватила запястье морщинистой рукой. Она вскрикнула и попятилась, но тут же пришла в себя, понимая, что слышит собственное имя. — Маринетт, — шептал голос, — Маринетт… Затаив дыхание, Маринетт подошла ближе и заглянула под капюшон. Лицо её изменилось, и, прежде чем прижать руки ко рту, она выдохнула такое знакомое имя. — Мастер Фу?