Road works ahead

Они ремонтируют Гудзон-стрит согласно плану, который был введен взамен плана, который заменял невыполненный изначально план. Эрен отряхивает штаны от асфальтовой пыли вперемешку с влажным песком, который оседает потом во рту и скрипит на зубах, когда жуешь в перерыв смятый сэндвич, и разминает кисти. От долгой работы с лопатой сухожилия нещадно ноют, а пальцы изредка даже сводит мелкими судорогами. Сегодня утром термометр показывал 86 по Фаренгейту, но сейчас в городе явно теплее. Горячий воздух оседает ближе к плавящемуся асфальту, окутывает собой толкающиеся в вечной пробке машины и намеревается подняться всё выше. Его волны искажают пространство, и Эрену приходится сильно щуриться чтобы разглядеть сигналы копающихся неподалёку коллег. За всё то время, пока план откладывали подальше, простая замена дорожного покрытия на этом участке превратилась также в замену поребриков и всего тротуара. Шадис говорит, что они тут надолго застряли. Им действительно часто приходится тормозить из-за плотного трафика или озлобленных суетливых пешеходов. Как сейчас, например. Шадис машет руками, досадно сплёвывает прямо в недорытую яму и падает на поребрик около ярко рыжего ограждения, доставая сигареты. Он проводит рукой по лицу и стряхивает с неё капли пота, которые моментально испаряются с серого старого асфальта. Остальные следуют его примеру не без толики радости. Пахать в такую жару в плотной робе далеко не худшее, что могло с ними случиться в этот прекрасный понедельник. Вон, Эрен слышал, парни из бригады Спрингера вообще перегородили какую-то широченную авеню, и теперь впахивают без передышки, потому что сроки поджимают. Жан направляется к нему, по пути стаскивает куртку и бросает её на ограждение. Ворчит, что у него уже яйца вспотели, и Эрен, занятый волосами, хохочет и кивает. Прохожие шастают совсем рядом, только руку протяни и можешь стать обладателем чьей-нибудь сумочки, и никто даже не обратит внимания. Они бегают по улицам и проспектам, перебегают зебры, ловят такси, ругаются, опаздывая, словно муравьи в огромном муравейнике. Им кажется, что если они опоздают, проспят, просто не придут протирать штаны в душный офис, где из плюсов только вид с высоты 25-го этажа, вся их жизнь пойдёт прахом. Он думает, пока Жан трепется ни о чём, а сам методично убирает волосы в пучок, чтобы не мешали. В жару они липнут к вискам и шее, пропитываются потом и ужасно раздражают. — Подстриги уже свои патлы, принцесса, — усмехается Жан, с хрустом разминающий затекшую спину, и взъерошивает с таким трудом затянутый хвост. — Отвали. Эрен смотрит на толпу, образовавшуюся перед пешеходным переходом, и совершенно случайно задерживает взгляд на невысоком мужчине. Футболка всё также липнет к телу, Жан по-прежнему шутит про его волосы, а в голове вдруг образуется вакуум. Ничего не слышно, ни единой мысли в голове, только этот мужик перед глазами. Тот говорит по телефону, прижимая его к уху плечом, и хмурится. Издалека кажется, что складка между бровями нарисованная, элемент грима, который настолько впитался в кожу, что никогда уже не смоется. Вокруг него словно аура из серого, чёрного и тёмно-зелёного, напряжённая и мрачная. От него взгляда не оторвать. От его светло серой рубашки с закатанными по локоть рукавами, застёгнутой на все пуговицы, и галстука-удавки с аккуратным узлом, обхватившего его тонкую шею. Эрен так и зависает с резинкой во рту и руками в волосах, когда мужчина убирает в карман ручку и блокнот, в котором писал что-то прямо на весу, и поворачивается в сторону дороги. Эрен знает, что машинам горит зелёный. Озлобленные водители, перегретые аномальной нью-йоркской жарой, видят перед собой только спасительный тенистый переулок, где они покинут пропахшие потом салоны, зайдут домой, где вовсю работает кондиционер, и стянут рубашки со складками в районе поясницы и тёмными кругами под мышками. Они не смотрят на тротуары, на соседние полосы. Видят только мигающий зелёный сигнал и давят на газ. Когда мужчина делает шаг на проезжую часть, зелёный сигнал только загорается, но таксист лишь прибавляет газу в надежде успеть. Эрен знает, о чём тот думает. Я проскочу. Успею. Кто не заметит жёлтое такси? Словно в замедленной съёмке он подлетает вплотную к ограждению, перегибается через него и чуть ли не в ухо стоящей рядом женщине кричит: — Осторожно! Воцарившуюся вакуумную тишину вдруг раздирает скрип резины, тонкий писклявый возглас девушки и резкий выдох подоспевшего Жана. Такси оттормаживается чёрными жирными полосами на сером кипящем асфальте, а мужчина стоит, как вкопанный, всего в паре шагов от её бампера. Их взгляды сталкиваются всего на секунду. Его глаза серые, как тот самый асфальт, который они ковыряют уже битый час, и узкие, с недовольным прищуром и яркими короткими ресницами, чёрными, как смола, в тон волосам. Совершенно спокойные, без капельки страха. Тонкие брови слегка изгибаются в удивлённом жесте, но всё лицо остаётся непроницаемым. — Эй мистер! — зовёт Эрен, опираясь на ограждение, потому что отчего-то ноги становятся ватными. — Вы бы осторожнее ходили. Такую красоту могли бы сейчас потерять. Я бы не пережил. — Чё ты несёшь? — тупо смотрит на него Жан, но Эрен и сам ни черта не понимает. Незнакомец же сводит брови ещё ближе к переносице, фыркает и отворачивается. Люди несмело ступают на дорогу, странно поглядывают на Эрена, но тот всё никак не может оторвать взгляда от недоделанного суицидника. Водитель такси уже выбегает из машины и начинает махать руками, что-то кричать, демонстрируя волосатые подмышки и красную потную морду. Эрен не выдерживает и усмехается, когда незнакомец, не глядя на придурка, грациозно показывает ему средний палец и по дуге обходит, невозмутимо возвращаясь к телефонному разговору. Толпа двигается вперёд всё быстрее, и мужчина вскоре смешивается с ней, теряясь из виду. Навсегда, возможно. Эрен только со вздохом провожает взглядом его спину, обтянутую тонкой тканью рубашки, и шикарнейший зад. * Однако он видит его снова, когда через день судорожно убирает инструменты и, одновременно, старается укрыть от проливного дождя генератор. Они на той же самой улице, и мужчина медленно идёт вдоль ограждения к переходу. Эрен тут же бросает лопаты. — Мистер, а, мистер? Вам нельзя под дождём. Мужчина косит на него глаза, узнает, Эрен чувствует, и непроизвольно трясет головой, смахивая капли, осевшие на идеально уложенных прядках смоляных волос. Может Эрену кажется, но незнакомец сбавляет ход, чтобы он не навернулся пока бежит рядом, споткнувшись о стройматериалы, наваленные кучами вдоль ограждения с его стороны. Сегодня мужчина в пиджаке нараспашку и без галстука. Эрен совсем нечаянно замечает глубокую ямочку между ключиц, где дождь уже накапал целое озерцо, и теряет контроль. С губ срывается уже полная ахинея. — Сладкое обычно тает, знаете? — Йегер, мать твою! Генератор! Из зарплаты вычту, придурок! Генератор стоит, как полугодичная зарплата Йегера. Шадис орёт, как не в себя. Его голос смешивается с сигналом ярко-желтого такси, взрывом смеха проходящей мимо компании подростков и стуком тяжёлых капель летнего ливня о плёнку. Незнакомец становится, как вкопанный, и добрых полминуты не сводит с Эрена взгляда. У последнего в голове снова вакуум. Он словно себя теряет в этих серых глазах с наверняка типичным для них скептическим выражением, и ничего поделать с этим не может. Просто стоит, позволяя дождю нещадно мочить его рабочую одежду и волосы, которые потом будут сохнуть лет сто. И дорогущий генератор. — Поверить не могу… сладкое? Да ты издеваешься… Тихо, без тени эмоции говорит наконец он, и Эрен уже готов испустить стон полного наслаждения от того, как этот низкий глубокий голос с едва различимой хрипотцой от долгого молчания наполняет образовавшуюся в его голове пустоту странной материей. И когда ему кажется, что дальше уже некуда, незнакомец усмехается, качает головой и так забавно тихо смеется, даже неумело немного, как будто в первый раз в жизни. Рука Йегера мысленно тянется к сердцу, которое бьётся уж слишком часто, но вместо этого он поправляет капюшон форменной куртки и довольно ухмыляется. На заднем фоне всё ещё орёт Шадис, неминуемо приближаясь. — Ну так, дадите номерок, мистер? Или мне ещё раз спасти вам жизнь? В ответ только очередной скептический взгляд, которым он окинул всё яркое одеяние Эрена со светоотражателями, и усмешка. Незнакомец смотрит на часы и уверенно устремляется вперёд, даже не думая оглянуться. — Зовут вас хотя бы как? Я Эрен, если что! Вместо имени ему прилетает только подзатыльник от подошедшего Шадиса, а мужчина снова стремительно исчезает. * Жан говорит, что это его поведение — полнейший отстой. И пикапить Эрен явно не умеет, потому что со стороны он напоминает деревенщину, впервые приехавшего в большой город и решившего тут же начать охоту на местных мужиков. Жан говорит, что пора прекращать. На третий, на четвертый день, наблюдая за жалкими попытками приятеля. Но Эрену как-то похер, потому что на четвёртый он видит того мужчину в компании женщины, с виду его ровесницы. Она странная, с красно-рыжими волосами и старомодными стимпанковскими очками, которые едва ли сочетаются с деловым костюмом. Она машет Эрену рукой в ответ на заинтересованный взгляд и кричит вдогонку: «Эй, это про него ты рассказывал, Леви? Твой спаситель. Эрен, кажется?». Её слова теряются в потоке мгновенно зашебуршавших мыслей. Его зовут Леви. И Леви рассказывал про него кому-то. Эрен смакует это имя, шепчет его себе под нос и ощущает на языке привкус сигаретного дыма, тёмного шоколада и горечь свежезаваренного чая с гибискусом. Ещё немного отдаёт гудроном, но это скорее всего из-за Жана, который по глупости вляпался в него рукавом еще утром, и теперь этот едкий шлейф преследует их обоих. Он немного не доживает до конца смены, раздирает себе руку и долго рассматривает довольно глубокий порез. Из алой пасти раны пахнет теплой кровью и рваным мясом, а ещё гудроном и гибискусом. Шадис досадно плюёт себе под ноги и отпускает домой, кидая Эрену какую-то тряпку, чтобы замотать руку. Эрен наспех моется в их перевозной пародии на душ, старается не намочить рану и думает совсем не о том. Раньше белая тряпка уже совсем красная, почти чёрная, и воняет ужасно. С Эреном такое впервые. И это он не про порез. Ему неумело бинтует руку Жан, и дают больничный на день, от которого тот всеми силами пытается отмахнуться, но не выходит. Шадис, хоть и орёт много, но для бригады словно папочка. Это значит, что работу они закончат без него, и Эрен никогда больше, возможно, и не окажется в этом районе. Его сердце ноет неприятно и колотится как-то нехотя, словно больше нет особого смысла утруждаться. Ведь никакого больше Леви. Никакого хмурого взгляда и серых асфальтовых глаз. Никаких глупых подкатов и странного тепла, разливавшегося по всему его телу всякий раз, как он его видел на улице, на переходе, в том бизнес-центре. Он перепрыгивает через ограждение и шагает к переходу. Футболка прилипает к ещё слегка влажному телу, а с волос неприятно капает прямо за шиворот. На тонком белом бинте расплывается алое пятно, но боли Эрен не чувствует. Зато чувствует, что в один момент всё стало как будто с ног на голову, хотя по сути ничего в его жизни даже и не поменялось. — Что с рукой? Ровный голос пронизывает всё тело насквозь, заново запускает сердце, и кровь еще быстрее начинает циркулировать, отчего пятно на белом бинте только ширится. Леви стоит рядом, держит под мышкой папку и смотрит прямо перед собой. Дым его тонкой сигареты раздражает рецепторы, и Эрен, наверное, чихнул бы, если бы только всё его тело сейчас не превратилось в катушку Теслы. Их плечи едва соприкасаются, но атомы, из которых состоят клетки его, Эрена, тела уже настойчиво будто тянутся вперёд, ещё ближе, чтобы поскорее соединиться с атомами тела Леви. Те прячутся за тканью рубашки, белой в этот раз, и держатся достаточно далеко, чтобы это называлось непристойным, но слишком близко для обычных незнакомцев. От него пахнет чистотой, бумагой и новизной. Тем особенным запахом, что заполняет новую квартиру, только что купленную тачку или доносится из коробки новенького смартфона. Если бы не сигаретный терпкий дым, он сошёл бы за спустившееся со стены произведение искусства. На котором «руками не трогать» и сигнализация. — Ерунда, царапина. На работе и не такое бывает, — он медлит, довольно щурится и склоняет к нему голову, — Леви. Тот усмехается едва осязаемо и подталкивает Эрена под локоть, когда загорается зелёный. Они идут рядом, и Эрен, кажется, завидует самому себе, потому что никогда ещё в этой жизни он не чувствовал себя более правильно. Они продираются сквозь спёртый воздух, пропахший городской пылью, выхлопом и цветущей акацией. Леви ведёт его прочь от осточертевшей Гудзон-стрит прямо по Север-Мур и едва ли слушает болтовню Эрена, который всё никак не может заткнуться. Ему впервые совершенно спокойно, будто они знают друг друга чуть больше вечности, и он поздно замечает, что они слишком сильно ушли влево по Гринвич. — Эм, если ты хочешь завести меня подальше и ограбить, скажу сразу, что зарплату задержали. Леви косится на него, как на недоразвитого, с толикой непонимания, сочувствия и заботы. Он идёт в одной рубашке без единой складки после целого рабочего дня, невольно подставляет лицо слабому теплому ветру и жмурится от удовольствия, как кот эреной бабушки, которого как-то забыли в саду на всю ночь, а потом впустили в дом на мягкий диван у камина. Эрен думает, что ему так идёт этот город. От Уолл-стрит до этой чёртовой Гринвич. — Я тут недалеко живу, — наконец выпаливает он так быстро, будто боится передумать или надеется, что его не поймут и не станут переспрашивать. — Твоя повязка сделана дерьмово. Он подходит к Эрену вдруг слишком близко, хватается за край бинта и тянет на себя. Повязка совершает оборот вокруг предплечья, и вот скучающий взгляд серых глаз изучает ярко красное, блестящее от просочившейся густой вишнёвой жижи пятно. Леви вблизи ещё более горький. Синяки под глазами цвета залежалой тёмной шоколадки в виде санты, который Саша Браус как-то притащила из русского магазинчика, с налётом белой крошки. И Эрен даже про руку забывает, когда тени от ресниц с его полуприкрытых век ложатся на них яркими черными мазками. Складка между бровей делается ещё глубже, но всё ещё кажется лишней, и Эрен думает, что с Леви он может не рассчитывать на простой перепихон. Однако ему по-странному это нравится. Дома у Леви ожидаемо пусто, чисто и тихо. На столе ни единого лишнего предмета, кроме аптечки. Эрен сидит на единственном стуле, обтянутом гладкой кожей, и старается справиться с бурей новых ощущений, пока Леви, сидя на корточках, с дотошностью нейрохирурга ковыряется в его уже вроде бы и не таком страшном порезе. — Откуда ты всё это умеешь? — шепчет Эрен, сам не понимая, отчего так боится нарушить тишину этой квартиры. Внутри, кажется, нет ничего лишнего. Тёмная мебель, светлые стены без единой фотографии или картины и стойкий запах стерильности, который смешивается с тонким ароматом кофе из кофейни парой этажей ниже. Лёгкий ветерок играется наполовину открытыми жалюзи на широком окне с узким пустым подоконником, за которым делит пейзаж на мелкие квадратики клетка старой пожарной лестницы. Если встать на тумбу и открыть окно, то можно с лёгкостью оказаться прямо на ржавых ступенях. Интересно, Леви так делает? — Проходил курсы, когда служил в армии. — Я думал, ты из офисных клерков, — пожимает плечами он и старательно выдерживает тяжёлый взгляд, обращенный на него снизу. — Ты выходил из того пафосного бизнес центра, что ближе к Франкфурт, да? — Теперь можно сказать и так. Я переводчик, — он заканчивает с перевязкой, поднимается и невозмутимо встает у плиты, вынимая из шкафов чайник и стеклянную банку с чаем; Эрен подмечает, что из посуды там одна тарелка, две кружки и пара кастрюль. — Повязка должна быть тугой и чистой, а не теми ссаными тряпками, — ворчит он и слегка кивает на мусорку, куда секунду назад всё выбросил. — Вау, как красноречиво. Сразу видно, переводчик, — фыркает Эрен и блаженно прикрывает глаза, увернувшись от ответной колкости. — Какой язык ты знаешь? — Японский, русский и немецкий, — в ответ на скептический взгляд парня Леви выдыхает и поясняет: — Но специализируюсь на русском. Сейчас, несмотря ни на что, очень востребовано. Tem bolie on mne nravit'sya bol'she vseh. — Я думал всегда, что русский грубее. Больше, как немецкий. Но у тебя вышло красиво. — Spasibo. — Перестань, — Эрен отмахивается и никак не может заставить румянец перестать вспыхивать на щеках в такой неподходящий момент. Леви идёт русский. Он думает, что тот бы здорово вписался в атмосферу той страны. — Знаешь, я слышал, что в России люди улыбаются только по праздникам, потому что в душе каждого из них постоянные похороны. Они хоронят актеров, которыми не стали, космонавтов, которыми мечтали стать в детстве, врачей, на которых учились, писателей, которыми наверняка стали бы, если бы не зарыли талант в бюрократии госслужбы, — говорит Эрен после долгой паузы. — Хм. Они пьют чай на той самой пожарной лестнице, когда голден ауэр в самом разгаре и солнце простирает свои лучи на зеркальные многоэтажки центра. До квартиры Леви доходят только их отражения, но оба не сильно расстраиваются. Оба всю жизнь довольствуются отражениями, но когда Эрен смотрит на Леви, он видит, как его естественность и прямота сияет ярче отблесков света вокруг него. Он едва не давится чаем, когда тот закуривает, втягивает щёки, затягиваясь, и задирает подбородок, выдыхая. Дым подсвечивает золотым, бледная кожа мужчины поблёскивает, как нетронутый снежный покров той же Сибири, и Эрену хочется одновременно вырвать сигарету из его рук и урвать с этих бледных сухих губ поцелуй с привкусом никотина и гибискуса. Смерть, что он сжимал в своих тонких пальцах, ещё никогда раньше не казалась такой привлекательной. — Хочешь начать читать лекцию о раке лёгких? Леви смотрит на него снисходительно, почти покровительственно, и вся решимость Эрена куда-то исчезает. Он больше не хочет затащить его в постель, как изначально планировал. Он хочет узнать, где он провёл детство, как звали его лучшего друга, когда он впервые поцеловался и почему начал курить. Хочет узнать, что он думает по поводу новых частей Звёздных войн, мексиканской проблемы и запуске на орбиту чёртовой Теслы. Хочет коснуться его лба и провести вверх по переносице, разглаживая так не идущую ему хмурую складку. Да, черт, хочет читать ему лекции о раке лёгких, слушать его трёп на русском, немецком, японском, от которого можно кончить спустя полминуты. Леви просто… — Эй, выглядишь так, будто хочешь посрать, но не можешь. Всё в порядке, Эрен? … запомнил? — Если я поцелую тебя сейчас, ты меня ударишь? — выпаливает он, отставляя чашку в сторону. Ветер выпутывает непослушные прядки из наспех собранного пучка, и они нагло лезут в глаза и щекочут нос. — Скорее всего, — пожимает тот плечами так обыденно, будто у него спросили школьный пример. — Тебе это не нужно, поверь мне. Леви катает между большим и указательным пальцем фильтр и, не поднимая головы, вздыхает, хмурится впервые за последний час. Он вдруг становится похожим на атланта, плечи которого поникли от тяжести ноши, что ему надлежит нести, и Эрен хочет протянуть к нему руку, размять окаменевшие мышцы и встать рядом, перенимая хоть часть его бремени. — Это из-за моей работы? Черт, я не хотел никому говорить, но это временно, — он чешет затылок в «деревенском», как говорит Жан, жесте, и косится на Леви. — Я думаю поступать на архитектора. — Работа здесь ни при чем, Эрен, — окурок летит вниз, тлеет красным кончиком и приземляется точно в открытый бачок, где ещё недавно копошился бродяга. Они прощаются долго и нехотя. Леви долго моет чашки и чайник, долго убирает аптечку, долго открывает дверь, и на его лице жирно, масляными красными красками написано: «Останься», но с губ не слетает ни единого лишнего слова. И Эрен слишком боится взять в руки это хрупкое нечто между ними, чтобы не сломать ненароком. Эрен рискует попасть в час пик, когда зажатым в вагоне подземки не сделать и вдоха, но его спасает мысль о том, что за эту маленькую вечность в квартире Леви он надышался сполна самым чистым воздухом, пропахшим кондиционером для белья, моющими средствами и чаем с гибискусом. Выходя из подъезда, он с надеждой молится непонятно кому, чтобы Леви не выбросил крохотную бумажку с его номером, что он оставил в ванной. Эрен дышит вечерним свежим воздухом с едва слышимым рыбным, затхлым ароматом Гудзона, пока его грудь разрывается на тысячи мелких частей. Он думает: что же в нем такого? Почему именно он? Почему он не остался? Надо было хотя бы просто сказать ему, что он хотел остаться. На ужин. На выходные. На всю жизнь. Его мысли спотыкаются друг о друга, но разом усмиряются, когда он нашаривает в кармане рубашки аккуратно сложенный вчетверо листок. Мелким почерком с сильным наклоном вправо выведен номер телефона с припиской: «Звони только если НЕ хочешь просто поразвлечься, отродье». Сердце уходит куда-то в пятки, и Эрен даже не шевелится, когда начинает накрапывать мелкий дождь. Он глупо улыбается, так что сводит щёки, и выбирает длинный путь через парк. * — Леви? На том конце слышится череда хриплых ругательств, шуршание, щелчок выключателя, а затем сонное: — Кто это? — Это Эрен, — он прикусывает губу, чтобы не улыбаться, но в слишком уж бодром для полуночи голосе всё равно слышится нотка веселья и счастья, переполнявшего его до краёв и не дававшая заснуть. — Я кажется оставил записку с довольно доступно выраженной просьбой. — Я знаю. — Мог бы хотя бы сделать вид, что подумал, — ворчит Леви на том конце и давит зевок. — А ты делаешь вид, что думаешь, когда отвечаешь, что дважды два будет четыре? Тишина, и Эрен победно ухмыляется. Где-то там, снаружи, жизнь кипит: машины тормозят и трогаются, рыча движками, редкие компании людей со смехом проходят мимо открытого окна эреновой однушки, соседи сверху, кажется, снова устроили вечеринку, судя по тому, как трясется иногда потолок. А он просто прижимает к уху телефон и слушает, как сквозь череду ноликов и единиц просачивается удивление, изумление, недоверие и предательская надежда в голосе Леви, когда он наконец отвечает: — Поверить не могу… — Правда? — Эрена от счастья и гордости за самого себя просто распирает. — … что ты так быстро умножил два и два. Готовился, да? — Ой, idi nahuyi, — выдыхает Эрен единственное, что знает из русского: ругательства. Эрен обиделся бы, наверное, если бы хриплая усмешка на том конце не согревала душу моментально. Эрен уже давно для себя решил, что заставлять Леви смеяться будет его первостепенной задачей. — Ну, допустим, я тебе поверил. — Тут недавно новый фильм вышел… — Эрен прикрывает глаза и скрещивает пальцы. — Что-то про агентов, стрелялки и чёрный юмор. Не хочешь? — Детский сад… Ладно, только если ты пронесешь мне пиво, — цокают на том конце, но в голосе Эрен ловит уже бодрые нотки веселья. Эрен смеётся и кивает. Он правда приносит ему пиво, тёмное и дорогое, ориентируясь отчего-то не на предпочтение Жана, а именно Микасы. Подруга чем-то напоминает Леви гораздо сильнее всех знакомых ему мужчин. Фильм оказывается ужасным, но едкие комментарии Леви ближе к концу заставляют Эрена корчиться от смеха. Они ходят в любимые рестораны Леви в самом центре Манхеттена, и Эрену приходится потратить последние деньги на костюм, чтобы выглядеть подобающе. Леви одобряет, и потом сам прижимает Эрена к стенке переулка, разрешая поцеловать. Их первый поцелуй выходит с привкусом пасты карбонары и красного сухого 75-го года. А потом Эрен всё портит, смеётся и говорит, что на самом деле ненавидит вино, прижимаясь ближе к Леви и разглядывая его хмурое лицо с нежностью, которой, кажется, не испытывал никогда. — Я-то думал, что, купив костюм, ты станешь солиднее, отродье. — Ты не можешь судить меня, я же старался, — усмехается Эрен, когда они бродят по Центральному парку в двенадцать ночи. Обоим завтра на работу с самого раннего, ненавистного утра, когда хочется только умереть, чтобы не мучаться больше. Однако Леви руку не убирает, когда Эрен, забывшись в порыве очередной болтовни, сплетает их пальцы, пряча в складках их одежды и темноте парка за час до закрытия. Значит, утром можно будет и потерпеть. — Мало просто стараться. Нужно, чтобы это имело смысл в конечном итоге. — Тогда, может, я выберу место в следующий раз, хм? — щурится Эрен и улыбается, потому что у Леви дерьмово получается делать вид, что ему все равно. Он начинает замечать каждую полуулыбку, каждый быстрый косой взгляд, каждую искорку в его серых глазах и изменения в интонации притворно ровного голоса. — Валяй, — отмахивается он и поудобнее перехватывает руку Эрена, всё также искуственно-равнодушно смотря под ноги. Они идут в Макдоналдс в следующие выходные только по двум причинам: во-первых, это необычно, концептуально и непосредственно, а во-вторых, Эрен попросту забыл, что обещал всё спланировать. Ценой тому становится лишь подзатыльник и дорогущий салат цезарь, на котором настоял Леви, с наслаждением рассматривая, как пустеет бумажник Эрена. В оживлённом кафе шумно и душно, поэтому Эрен уверенно берёт еду на вынос. Ему даже не нужно смотреть на Леви, чтобы понять, как тому от всего этого не по себе. Мужчина с отвращением косится на группу подростков, один из которых как раз смачно облизывает пальцы после наггетсов, после чего вытирает их об штаны и треплет по щеке свою подружку. Эрен даже немного сочувствует, глядя на то, как тело Леви пробивает самая настоящая дрожь, и он тянет Йегера за рукав наружу. На улице, к счастью, тепло, умеренно дует мягкий вечерний ветер, и машины гудят так привычно и по-домашнему, что даже не раздражает. — Хоть бы оделся поприличнее, — ворчит Леви, стягивая галстук и усаживаясь поудобнее на скамейку. Они бродили в поисках неё около получаса, и, наконец, отвоевали у парочки, которая была готова сожрать друг друга прямо на людях. — Да, ради похода в Мак мне стоило арендовать смокинг, — давится бургером Йегер и уворачивается от наглого толчка в бок. Под его футболку вальяжно затекает тёплый морской ветер, но ему искренне хочется, чтобы на его месте были руки Леви. Гудзон смотрится красиво вечером. Огни города отражаются жёлтым, рыжим и красным на его неспокойной поверхности, издали доносится приглушённый городской шум, суета и редкие отголоски музыки из машин проезжающих по Бруклинскому мосту тусовщиков. Эрен не может представить себе жизнь без этих звуков. Они уже словно часть его мироощущения. Элемент базовой комплектации. Как и Леви. Тот пьёт через трубочку колу, на которую ещё недавно смотрел с полным отвращением, и вяло жуёт остывшую картошку, совершенно забив на размазанное пятно от кетчупа, которое оставил на его рубашке Эрен, соответствуя статусу самого неуклюжего человека в штате. Леви вяло растекается по скамейке, нагло оккупированной только ими двоими, и осторожно наклоняется к плечу Эрена. Тот чувствует, как замирает его дыхание и напрягаются мышцы. Леви едва ли кладёт голову на плечо, просто склоняет всё ближе, как будто боится, что его в любой момент прогонят. Эрен плавно придвигается вплотную и кладёт подбородок прямо на его макушку, когда наконец чувствует тяжесть его головы, прикрывая глаза. Ему хорошо. Чёрт, кто бы мог подумать, что ему будет так хорошо однажды. Потому что Леви расслабляется, вздыхает и определённо точно улыбается, Эрен чувствует. — Я был готов сказать, что это худшая организация свиданий, Йегер, но ты опять выкрутился в последний момент. — Тебе нравится всё, что я делаю, Леви. Тот поднимает на него скептический взгляд, хмурит брови, но тут же получается короткий поцелуй в лоб, и слова не успевают сорваться с его губ. — К моему огромному сожалению… — бормочет он в итоге, возвращая голову на плечо Эрену. Туристы восторженно визжат, осматривая Гудзон и видневшуюся вдали статую Свободы. Они пойдут гулять по ночному Нью-Йорку, пить в барах и танцевать до того, что ноги отказываются ходить, чтобы потом рассказать родным и друзьям, как же здорово в Америке. Эрен думает, что здесь и правда здорово. Но лучше всего в кровати, простыни в которой идеально выглажены и пахнут ромашкой, в небольшой квартире недалеко от центра. Проснуться посреди ночи от того, что рука затекла под тяжестью головы Леви. Его жёсткие чёрные волосы торчат во все стороны, лезут в глаза и кажутся ещё темнее на белой наволочке. Эрен слипающимися глазами смотрит на очаровательную складку, рассекающую его щёку, целует запястье, вальяжно закинутое на грудь, и переворачивается на другой бок, чтобы в следующую же секунду почувствовать холодные руки, обхватившие за талию, и слабый тычёк носом между лопаток. Эрен не знает, каким был Леви до него. Может, он работал эффективнее, без перерывов на глупые походы в кино, рестораны, парки, пах сигаретами в разы сильнее и никогда не смеялся. Однако Ханджи (та девушка в старомодных очках и рыжими волосами), увидев их вместе спустя пару недель, не смогла сдержать слёз радости. — Прикинь, мы завтра снова на Гудзон-стрит, — бормочет Эрен, не в силах открыть глаза после отвратительного писка будильника. — Какой-то умник снёс знак. — Хм, — Леви уже полусидит на кровати с газетой в руке и перебирает пальцами спутанные волосы Эрена, разметавшиеся по всей подушке. — Жан говорит, что пора стричься, — хмыкает Эрен, неловко убирая прядки от лица и поднимая глаза на Леви. — А ему пора заткнуться, — ворчит тот и, отрываясь от чтения, наматывает ближайшую к нему прядь на палец. — Тебе идёт так. — Пойдём вместе? — Куда? — Ну на работу. Мне же тоже на Гудзон. — Ммм, — Леви закусывает губу. — Я там не работаю, — встречаясь с непонимающим взглядом он поясняет: — Там офис Ханджи. Я в тот раз просто заносил кое-какие документы. Наша контора передала им одно дело. Эрен недолго думает, привстав на локте, и вдруг заливается смехом. Он лбом упирается в грудь Леви, сминая газету, и, только успокоившись, спрашивает: — Ты отдавал документы четыре дня подряд? Леви хмурится, отпихивает лицо Эрена от себя и бормочет: — Не один же документ был… ты ничего не понимаешь в этом… — О, я знаю, почему ты растянул это на четыре дня, — заискивающе, с придыханием шепчет Эрен прямо ему в ухо, стойко сдерживая толчки в грудь. Он прижимает мужчину к себе и заваливается вбок, не в силах сдержать улыбку от настойчивых попыток последнего выкрутиться. — Скажешь хоть словом больше, и я дам тебе по роже, отродье, — шипит Леви куда-то в шею Эрену, который обвивает его ногами, устраняя последние пути к отступлению. — Ханджи знала? — Нет, я всё хорошо продумал. — Значит, точно знала, — смеётся Эрен глухо, пряча голос в подушке, но Леви всё равно умудряется пнуть его по бедру. — Ещё слово, и я клянусь богом… — Стой, — Эрен вскидывает голову, чтобы получше видеть лицо мужчины. — Мне это приятно. То есть, я подкатывал к тебе как полный придурок, потому что ты мне понравился. Но теперь я знаю, что и ты предпринимал шаги навстречу. Хоть и немного более буквально. Леви хмурится ещё пару секунд, но потом вздыхает и усмехается. Эрен не может не улыбнуться в ответ и жмурится, как кот, от удовольствия в тот же самый момент, как рука Леви осторожно заправляет вечно выпутывающуюся прядку за ухо, проводит большим пальцем по скуле и замирает в районе челюсти, поглаживая кожу чуть выше на щеке. У Эрена мурашки стайками бегают вдоль позвоночника от каждого подобного прикосновения, и ему хочется лежать вот так целый день. — Твои подкаты были правда отстойными, — усмехается тихо Леви. — Но если бы не они, я бы никогда не решился на что-то подобное. — Знаешь, — Эрен обхватывает его запястье и оставляет короткий поцелуй прямо на сплетении голубых вен, виднеющихся сквозь бледную кожу, — я тогда подумал, что если не скажу хоть что-нибудь, то больше никогда тебя не увижу. И эта перспектива оказалась страшнее, чем выход из зоны комфорта. — Не пожалел? — Ты стоишь тысячи выходов из зоны комфорта, — бормочет Эрен и склоняется ниже, навстречу приподнявшемуся мужчине. Они целуются редко, слишком редко по мнению Эрена, но зато каждый раз невероятно, до того, что ноги подкашиваются, а голова начинает кружиться. От Леви просто невозможно оторваться, и Эрен искренне не понимает, зачем людям сигареты, если есть поцелуи. — Я вечером тебя заберу от Ханджи. Сходим втроём на мюзикл, не против? — Конечно, — Эрен плюхается на кровать и нехотя отпускает Леви в душ. Из открытого окна пахнет кофе из кофейни на первом этаже, а сквозь полузакрытые шторы пробиваются первые несмелые лучи солнца, отражающиеся от стеклянного бизнес-центра в трёх кварталах отсюда.