Сказка

Радио не умолкало ни на секунду, постоянно передавались всё новые и новые сводки о войне, которая сжигала всё на своём пути. Раз в день весь мир замирал, пока диктор едва дрожащим голосом проговаривал всё новые и новые имена. Имена мертвецов. Он называл их героями, но для всех они теперь были мертвы. Начинался новый набор, повестки приходили отовсюду и теперь уже не опирались на возраст. Питер смотрел на конверт в руках Эдмунда, и мысли в голове испарялись. Эта война никогда не была настолько близко, никогда не была так ощутима. Опираясь на стену старший Певенси не мог произнести ни слова. А Эд всё также стоял, держа в руках сероватый конверт, не раскрывая его, будто бы на ощупь читая каждую букву страшного приговора. — Нам нужно выпить. — Бросает он, коротко оглядываясь на брата. — Пока девочек нет, нужно всё решить. — А есть что? Эдмунд уходит, не говоря ни слова, оставляет дверь на кухню открытой. Грохот заставляет Питера вздрогнуть и собрать волю в кулак, теперь, возможно, придётся жить только так. На кухне, где обычно работает радио, настолько тихо, что слегка прерывистое дыхание брата кажется оглушающим. — Что ты хочешь решить, Эд? — Они умрут без тебя, — бесцветно произносит мальчишка, — если ты уйдёшь, все умрём, если уж быть откровенным. Ты должен остаться. — Если я останусь, тогда жить уже никто не будет, — Питер садится, — это дезертирство, уклонение от службы… черт, я, честно, никогда не задумывался, как это называется. Но я не могу так поступить. Даже если я не захочу — меня заберут насильно. — Не заберут, если… — Если что? — Если ты будешь негоден. Это звучит ещё страшнее, чем содержание письма, что теперь покоилось ровно посреди стола. Эдмунд не двигается и смотрит в точку куда-то далеко за спину брата. Его волнение виднеется только на губах, где застывает кровь. — Я пойду вместо тебя, а ты останешься с ними. — Ты сможешь их защитить, Эдмунд. — Питер старается, чтобы его голос звучал ровно. А Эд улыбается уголками губ и впервые смотрит прямо на брата, в черных глазах, где-то на дне, плещутся слёзы, сдерживаемые плотной стеной из страха. — Не смогу. Если уйду я — ты их защитишь, а я вернусь. Но если ты… возвращаться будет некуда. Сьюзен меня не послушает, сбежит, дёру даст и Люси вместе с ней. — Ты не можешь идти. Тебе ведь всего лишь… — Ты не на много старше меня, Питер, — кричит, — тебе тоже не место на этой войне. Но ты-то должен понимать, чем всё обернётся, ты должен понимать, чем обернётся потеря тебя для нас, для меня, Пит. Я так хочу, Питер, — добавляет уже почти шепотом, — хочу знать, что есть куда вернуться, что бы я ни совершил. Они сидят в тишине, за окном уже темно и комнату окутывает холод, пробирающийся под рубашки. Скоро наступит зима. Ее, как и саму войну, ещё предстоит пережить, Питер знает, где будет труднее. Мысли заполошно мечутся в голове, вытесняя друг друга. Всё случается быстрее, чем мозг успевает осмыслить. — Что мы собираемся… Эдмунд молчит, кусает губы и смотрит куда-то за спину, а Питер не может отвести взгляда. Слова будто повисают в воздухе, но от этого становятся будто ещё отчетливее, Певенси уже знает что они буду делать, от этого стынет кровь, от этого дрожат пальцы. Страх закрадывается в тело и сжимает в своих объятиях тело. — Я всё подготовлю. — Коротко бросает Эдмунд поднимаясь. — Соберись. Кухню заполняют звуки, свет от свечи, зажженной только ради слабого ощущения безопасности уюта и покоя, но Питер дрожит, не может прекратить. Из крайнего ящика Эд достаёт бутылку чем-то напоминающем виски, только Питер никогда не пил и не может определить на вид, да и на вкус не смог бы. После Эдмунд достаёт его. Нож. Чистое полотенце, только сегодня выстиранное Сьюзен ложится на руки пугая своей чистотой и нежностью, в глазах Питера всё окрашивается в красный. — Пей, — Эдмунд протягивает бутылку. Питер не хочет, но тянет руку и принимает холодное стекло. Жидкость внутри янтарная, точно также обжигающая глотку. Голова становится неестественно тяжелой и мысли, только что метавшиеся замирают, будто пчелы в дыму. Питер думает о лете и вовсе не замечает как плотный жгут обхватывает ногу, не чувствует как штанина закатанная почти до колена давит, не видит как Эдмунд принимая бутылку жадно пьёт и утирает рот тыльной стороной ладони. Всё это отходит на второй план. Эдмунд держит нож. Алкоголь не придал храбрости, но проломил стену, теперь слезы текут сами по себе. Однако руки не дрожат, и это единственное что может сейчас радовать. Питер не видит ножа и, кажется, витает где-то далеко. Всё происходит мгновенно, и ночную тишину раздирает крик. Питер воет, поражённо раскрыв глаза и цепляясь ногтями за собственную ногу. Боль не угасает, а Питер уже воет на одной ноте. Эдмунд слышит, как по лестнице бежит Сьюзен, а где-то подальше тихо перетаптывается Люси, которой давно пора спать. Хотя как тут уснуть? Сьюзен ничего не говорит, смотрит осуждающе и с ужасом. Кидается, шарит в ящиках и достаёт откуда-то аптечку. Эдмунд смутно помнит что происходило. Нож из рук выпал на пол залитый кровью, юноша смотрел на лезвие, не мог отвести взгляда. Ночь длилась бесконечно долго. Питер уже лежал в кровати, измученный болью и лекарствами, которые должны были заглушить боль, но вряд ли справлялись со своей задачей. А Эд всё также сидел на кухне в углу, прижимая к груди уже опустевшую бутылку. Первая кровь уже пролита. Война пришла в дом. Война поглотила Эдмунда. Утром всё закончилось. Дрожь пробирающая до костей утихла, оставив только редкую рябь на душе, с этим Эд может смириться. А на столе так лежал чернеющий в ночи конверт. * Нога зажила. Питер нашел в кладовой трость, когда-то оставшаяся, наверное, ещё от деда. По началу было тяжело и на завод не хотели брать, но рук не хватало и вскоре даже Питеру нашли применение. Никто не бросал осуждающих взглядов, не говорил за спиной о трусости. Питер хотел быть благодарен, но это было сильнее, чем пощёчина, потому что каждый вечер он садился на кухне и слушал радио, где всё новые и новые имена исчезали в эфире. Сьюзен о той ночи не сказала ничего, кроме того, что Эдмунд ушел. Дни сменяли друг друга, а Питер застрял в кошмаре, в войне, которая отринула его за слабость, за страх и забрала брата. До сих пор ни в одной сводке не была произнесена фамилия Певенси, это заставляло Питера слабо улыбаться, но возвращало боль. С этим было легче жить. Было легче осознавать, что даже такая бесполезная жизнь, даже скорее существование имеет смысл — Эдмунда нужно дождаться. Эта ночь не отличалась ничем от других. Питер всё также сидел на кухне, пытаясь согреть заледеневшие пальцы. Приближался час очередной сводки, чувство странной, непонятной тревоги с каждой секундой только усиливалось. — Сегодня гарнизон номер семьдесят четыре попал в засаду. Почтим память погибших… — Питер не слышит, в ушах только стук собственного сердца, который заглушает всё на свете, кроме фамилии внезапно очутившейся в списке. — Певенси… Питер воет. Почти также как в ту проклятую ночь, только связки раздирает от боли, Питер задыхается, кричит ещё сильнее, сжимает в руках проклятую трость. Всё было зря. Эдмунд мёртв. Этот тупой, «гениальный» план не сработал. Эдмунд не смог защитить страну — Питер не смог защитить даже себя. Утром на заводе все смотрят глазами полными слёз, будто бы и они ночью не могли сомкнуть глаз от собственного крика. Люди обнимают парня, хлопают по плечу. Начальство выдает немного больше еды, чем обычно, предлагают уйти пораньше — у Питера дрожат руки. Но он остаётся, отвлекается только тогда, когда механизм уже не работает, когда руки, покрасневшие от холода, отказываются работать, и женщина, Дорис, нежно гладит по волосам. Это не приносит облегчения, у Питера будто выдирают позвоночник. Мужики из соседних цехов помогают дойти до дома, ставят трость у крыльца и уходят не сказав ни слова. Питер не видит смысла слушать радио, но не может заставить себя прекратить. Раньше дни различались именами, но теперь диктор будто бы каждый раз повторяет имя Эдмунда, надсмехаясь, забивая гвозди в гроб Питера. Очередная смена заканчивается и маленькие кучки людей разбредаются по городу. По новостям говорят, что война скоро кончится, объединённые силы разбивают неприятеля, партизанский войска возвращаются в города. Множество солдат, раненых, сошедших с дистанции, возвращаются и безликими тенями скользят по паркам, наслаждаясь или просто теряясь в тишине, такой когда-то желанной. Очередной вояка сидит на скамейке. Длинные, грязные волосы свисают, закрывая лицо. Худощавая, измождённая фигура сидит, сгорбившись, и Питер не может оторвать взгляда, садится рядом. Незнакомец достаёт из кармана сигарету, открывает пачку, предлагает — Питер отказывается, но не может заставить себя встать и уйти. — Как нога? — спрашивает вояка не поворачиваясь, поджигая папиросу, тусклый свет спички освещает лицо. Всё ещё молодое, но застывшее, будто глиняная маска. — Зажила, — Питер почти спокоен, — перед дождём бывает, болит, хотя Сью говорит, что я это выдумываю, — он вовсе не улыбается, — она вычитала новые слова, говорит, мол, боль эта фантомная. — Не стоит недооценивать силу знаний, — Эдмунд смеётся громко, будто кашляя, прикрывая рот, сигарета тлеет в длинных пальцах. — Где ты был? — Заблудился в лесу. Там было холодно, — юноша откидывается на скамейку, подставляя лицо свежему ветру пробравшемуся в город, — кругом только снег, мы отступали, и я заплутал. Думал, погибну. А потом увидел льва. Золотого. Он меня вывел, привел, можно сказать к тебе, я прямо чувствовал, что ты ждёшь. Питер смеётся сквозь слёзы, но руки, наконец, не дрожат, согрелись. — Это сказки, — говорит он, — какие львы, Эд? — По-видимому волшебные. Не поверишь, — говорит он улыбаясь устало и поднимаясь. — Мы прятались у одного старика в шкафу — дом обыскивали, думали конец, а в шкафу проход, ну, мы и в шубах, кажется, из бобра дали дёру… Вот это прям сказки, а я там был.