Sure shorty

Чуя перед ним выглядит, как воробей, выпавший из гнезда, встрёпанный, сбитый с толку и злой. Дазаю хочется то ли истерично смеяться от этого, то ли продолжать глупо стоять с ножом в руках и зажимать небольшую рану чуть выше локтя — там эти бесконечные бинты и рубашка уже начинают понемногу окрашиваться в светло-красный, кровавый оттенок, и Чуя, видя это, практически свирепеет. Это лохматое рыжее существо, хоть и мелкое, словно пятнадцатилетний мальчишка, но сильное, зараза, настолько, что, когда оно прижимает Дазая к стене, выпирающие лопатки у того больно ударяются о твёрдую поверхность и тут же начинают саднить. — Какого черта ты опять творишь, придурок?! — рычит он, вырывая нож и отбрасывая его в сторону. — Как обычно, Чуя, — карикатурно страдальческим голосом вскрикивает Дазай, прикладывая руку к лицу в забавно-трагичном жесте. — Что остаётся одинокому суициднику, кроме как суицид? Вопрос вполне резонный, конечно, думает Чуя, сильнее прижимая напарника к стене. Но резонный точно не с Дазаем. С Дазаем все логичное совершенно неожиданно перестаёт быть таковым, и это злит-злит-злит. Просто невообразимо. Хочется уже то ли самому нажать на спусковой крючок и добровольно отдать его в холодные лапы смерти, то ли вырвать в последний момент и избить так, чтобы от боли дышать было больно, чтобы выбить в буквальном смысле из его и без того дурной головы эти бредовые мысли. Чуя уже прятал острые предметы. Ножи — в мусорку за углом дома; пистолет — Мори, и чтоб не отдавал ни при каких условиях; веревки, сделанные будто бы специально для суицида, в костёр. Но Дазай ведь и новые ножи покупал, и оружие выклянчивал, «строя глазки», и веревки откапывал. Чуя находил у него в доме многочисленные снотворные препараты, револьверы и лезвия, прятал снова, показательно выбрасывал в окно и злился. Мог даже в морду дать, так, один раз, для профилактики, а Дазай улыбался ему только, будто бы не больно ему было совсем, хотя Чуя был уверен — больно. Потому что сила немаленькая, и он никогда не сдерживался, когда дело касалось Дазая. Иногда его забавлял тот факт, что он, Чуя, за каким-то чертом переживает за этого суицидального идиота. Нужно было ещё давно проявить милосердие и в следующий раз, когда Дазай приложил бы пистолет к виску, просто отвернуться и не мешать. Может, напарник, которого дадут Чуе взамен этому, будет хотя бы немного, хотя бы чуть-чуть адекватнее этого. Но он не мог. Дазай — чертов ублюдок; Дазай — суицидник, даже не скрывающий свою ненормальную тягу к смерти; Дазай — злит почти до искр в глазах, и гнев этот обжигает лёгкие, разливается в животе и посылает все хорошее, что связано с Дазаем, прямиком в ад. Чуя не мог, да, он не мог, черт возьми, просто взять и отпустить этого придурка от себя. И бояться прекратить он тоже не мог — страшно было, что однажды ему позвонят и просто скажут, что Дазай в очередной раз спрыгнул с многоэтажки, но на этот разбился. Насмерть. И страх этот злил ещё больше, и стыдно было за него почти до невозможности, и порождало это истертое желание ударить. Избить. Чтоб Дазаю, не любящему боль, было дико больно. — Ты уже достал, идиота кусок! — рычит Чуя, отступая на шаг назад. — Сколько мне ещё вытаскивать твою задницу из неприятностей?! — Предположу, что пока я не умру, — с улыбкой, невинной и чистой, говорит Дазай, одергивая помятый костюм. — А ты мне костюм помял! Мой любимый! От детской обиды в голосе Чуе хочется смеяться в голос, но он сдерживается и стискивает зубы до желваков на щеках. Тяжело дышит, смотрит гневно, сжимает кулаки и ищет глазами нож, откинутый в порыве эмоций куда-то за спину. — Ещё раз увижу тебя с ножом, придурок, клянусь, отрежу тебе все выпирающие части, чтоб думал прежде, чем делал, — бормочет он, поднимая нож и пряча его себе за пазуху. — Ты понял меня? Дазай цыкает языком, но молчит и смотрит насмешливо, мол, да ладно? Серьезно? Что ты мне сделаешь, коротышка? И Чуе вновь хочется врезать по этой самодовольной роже так, чтоб крови в этой комнате стало намного больше. Но он держится, говорит себе: «он того не стоит, он, вообще, ничего не стоит». Но все его самообладание разлетается на мелкие кусочки, когда Дазай чуть подаётся вперёд, повисая на руках, и чуть ли не смеётся сухими потрескавшимися губами. Он ещё смеет смеяться! Сейчас, стоя здесь, возле стены, с окровавленной рукой, после очередной попытки суицида! Выглядит это жутко вкупе с бледной кожей и бинтами, повязанными на запястьях и шее, и Чуя злится ещё больше от того, что неосознанно отступает на пару шагов назад. Ему хочется ударить Дазая за то, что тот такой жуткий и ублюдочный, и он ударяет, разом сбивая с ног. Дазай давится воздухом, не сопротивляется даже, с трудом приподнимается, упираясь ладонями в пол. И снова улыбается — как-то жутко, но умиротворенно, снисходительно даже, что подстегивает огненный гнев ещё сильнее. Чуя стискивает зубы, но больше ничего не делает — сжимает кулаки только, чтобы хоть немного утихомирить жар и огонь под кожей, чешущиеся желание со всей силы треснуть этого улыбчивого засранца по лицу, и закрывает глаза. Волосы его растрёпанны и рассыпаются по плечам забавными кудряшками, шляпа слетела ещё где-то в прихожей, и Дазаю почему-то от этого снова хочется смеяться. — Что... снял любимую шляпу..? А я думал, ты приклеился к ней... намертво, — с трудом улыбается он, размыкая окровавленные губы. Ему кажется, что за этой репликой вновь последует удар, но Чуя только тяжело вздыхает, словно разочарованный во всем происходящем, и молча уходит. Спустя неделю Дазая находят в ванной с рассыпанным по полу снотворным и наркотиками. Чуя узнает об этом от Мори и еле скрывает тот ужас, что прошибает его тело. На тот момент вся Портовая Мафия уже треплется о том, что главный суицидник Йокогамы снова чуть не умер, и Чуе дико обидно, что он последним узнает об этом. Но обида эта жгучая быстро сменяется на страх, страх — на боль и отчаянье. Чуя — не бессердечный. Чуя — тоже живой человек, хоть и скрывает это со всем своим детским упрямством. Ему хочется ненормально, истерично смеяться, когда он видит Дазая с прошитыми внутрь трубками, хочется плакать и орать на него, когда врач говорит, что все хуже, чем могло бы быть. Ненавидит всеми фибрами души тех, кто нашёл Дазая слишком поздно. Ненавидит себя за это же, за свою наивность и глупость. Ненавидит своего идиота-напарника за то, что тот постоянно пытается умереть. Ненавидит все и вся, готов молниями стрелять и машинами в людей кидаться, но сдерживает странно-профессионально злость внутри, покорно сидит у кровати Дазая, словно верный пёс, презирает себя за это ещё больше, но с места не двигается. Отходит домой на несколько часов — выспаться, как следует, поесть и помыться и возвращается. Вращает от скуки над головой маленький камушек, найденный у больницы, и не сводит глаз с бледного лица и капельниц. Весь мир исчезает на те несколько дней, что Дазай пребывает без сознания. Чуе в какой-то момент кажется, что они вдвоём навсегда заперты в этой палате, похожей на бесконечный вакуум чистой ненависти и страха, но на седьмой день Дазай все же приходит в себя. — Какого черта?! Я ненавижу тебя, сукин сын! А если б тебя не спасли?! Выйдешь отсюда, пеняй на себя! Я научу тебя жизнь любить! Чуя уходит, наконец, выплеснув весь скопившийся за эти дни негатив, почувствовав пустоту и странную тягучую неприязнь во всем теле. Дазай его унизил, оскорбил, послал глубоко в ад только одним своим невинным взглядом карих глаз и издевательской улыбкой. «Тебе надо менять статус, коротышка — теперь ты не мафиози, ты — чертов супергерой!» Придя домой, Чуя вливает в себя весь мини-бар, спрятанный за диваном, и заплетающимся языком обещает, что этот суицидальный сукин сын останется жив. Но обещание это, сказанное в порыве сладкого опьянения, летит к чертям, когда он спасает Дазая в следующий раз. Тот уже теряет сознание, вися на веревке под блеклой люстрой, и без особого энтузиазма задыхается. Это выглядит странно, страшно и жутко; бледное лицо напарника с закатанными глазами теперь будет сниться во всех самых жутких кошмарах. Сердце Чуи останавливается, дыхание прерывается, он кидается к Дазаю, молясь успеть, и ловко перерезает толстую веревку любимым ножом. Дазай падает на пол, больно ударяясь коленями, и дышит тяжело, и молчит, и даже не улыбается. Чуя злится. Глаза закатывает диким, почти неудержимым бешенством. Он бросается к задыхающемуся на полу Дазаю и со всей силы бьет его по животу. Поднимает и так же, как и тогда, прижимает к стене. — Я предупреждал тебя! — угрожающе рычит Чуя, и, только когда Дазай начинает смеяться, понимает, насколько беспомощно и жалко прозвучали его слова. — Коротышка злится? — хрипит Дазай, усмехаясь. — Не лопни смотри. — Ненавижу тебя! — ненависть вперемешку с липким неприятным страхом густо оседает в груди, затуманивает глаза чёрной, бездонной чернотой, и Чуя путается в своих мыслях: этого идиота хочется прижать к груди, больше не отпускать никогда, хочется избить его до полусмерти, хочется всадить нож ему в горло и всю обойму в грудь, но из всех всевозможных вариантов он никакой так и не выбирает, только сильнее прижимает Дазая к стене, говорит хрипло, по слогам: — Как. Же. Я. Тебя. Ненавижу! Дазай наклоняется, почти соприкасаясь носом с носом напарника, и так же тихо отвечает: — Взаимно. Чуя чуть отшатывается, словно ударившись, словно Дазай его своими словами ударил. Да и плевать ему, что первый удар был нанесён им, Чуей, плевать, что он сам постоянно рядом и постоянно спасает неудачливого самоубийцу. Плевать, ведь... все равно обидно. А Дазай, будто бы нарочно, со зла и с ненавистью, решает добить окончательно, делает уверенный шаг вперёд, нависая над Чуей угрожающей тенью. — И... знаешь, что? Я все равно покончу с собой. Ты не сможешь быть рядом «совершенно случайно» постоянно. Я выловлю момент, — он жутко и с какой-то страшно-сумасшедшей радостью улыбается. С такой улыбкой убийцы говорят о своих жертвах, о том, как было весело выпускать у них кишки и развешивать их по дому, словно гирлянды на Новый год. От таких тошнотворных и до ужаса неправильных сравнений голову прострелила неприязнь — к Дазаю, к себе, ко всему происходящему. Ведь... наверно, Дазай был бы не против выпустить себе кишки и задушить себя ими же, но это — слава Богу — больно, а боль он не любит. Чуя беспомощно опускает руки, полностью вымотанный от постоянной гонки со смертью и страха «не успеть» спасти человека, к которому он так по-идиотски успел прикипеть. Где та чертова гарантия, что Дазай, оставшись один, не полезет снова в петлю? Её нет. Её просто, мать твою, не существует. А Чуя не может следить за ним вечно — логично, Дазай, как всегда, прав. Да и надоело уже. Просто надоело. — Значит, так тому и быть, Дазай, — имя на губах Чуи звучит настолько непривычно, что Дазай теряется, и из его почти чёрных, карих глаз исчезает вся уверенность и насмешливость, появляется сомнение и непонимания. Это придаёт сил. — Но, если б ты хотел покончить с собой, ты уже сделал бы это. Так какого черта ты все ещё здесь? Голос Чуи спокоен, ровен и холоден. Нет даже тех привычных дрожащих ноток, говорящих о сдерживаемой ненависти и гневе глубоко внутри. Да, ему сложно, очень-очень сложно держать себя в руках и не набрасываться на напарника с кулаками и криками, но он, движимой какой-то навязчивой странной идеей, даже не думает об этом, просто достаёт пистолет и кладёт его на стол рядом с Дазаем. — Я знаю, что твой пистолет повредился на предыдущей миссии, а новый тебе так и не выдали. Возьми мой, — говорит Чуя мертвым голосом. — Раз ты так хочешь умереть — хорошо. Ты всем доказал, что будешь пытаться, пока у тебя это не получится. Держи, — он придвигает пистолет ближе к Дазаю, и тот даже вздрагивает и шаг назад делает от оружия, словно от опасного вируса. — Ч-чуя... — тихо шепчет, и у Чуи снова срывает крышу, он дёргается и хватает Дазая за грудки, притягивая его лицо к своему, и сорванным голосом шипит: — Только будь добр — застрелись сейчас! Сейчас к тебе никто не придёт и никто не спасёт! Чуя не бьет его, хотя очень хочет, не орет, не психует больше. Просто уходит, оставляя растерянного напарника одного, и, только когда жгучая ненависть и злость спадает, до него доходит, что он только что наделал, и ему еле удаётся не сорваться обратно, к чертовому Дазаю Осаму, самоубийце, в руках которого, по его вине, оказался пистолет. Но вернуться было бы странно. И только доказывало бы, как на самом деле Чуя относится к Дазаю. Нет. Нельзя. Эту ночь Чуя снова пьёт. Вливает в себя все, что находит дома, а после, пошатываясь, идёт в знакомый бар. Вусмерть напившись, возвращается в темную квартиру с полупустой бутылкой в слабой руке и валится спать, еле дойдя до постели. Утром его обхватывает в свои горячие объятия похмелье, жарит в тёплых руках, бьет в живот как-то ласково и тягуче тошнотой. Ему жарко, его тошнит, и мысли о застреленном трупе в доме Дазая заставляют вчерашнюю еду стучаться в горло. Голова раскалывается, мысли в ней плавятся, словно в горячем, только приготовленном компоте. Он хочет сорваться к телефону и позвонить Дазаю, хочет пустить все на самотёк и снова уснуть. Хочет задания, где можно было бы убить кого-нибудь (потому что он грани того, чтобы застрелить первого встречного). Из всего этого списка Чуя все же выбирает второе, но вернуться в царство Марфея ему мешает дверной звонок. Сначала он с трудом узнает его, раздражающего и давящего на больную голову, но осознание приходит почти тут же, и ему приходится встать. Чуя совершенно не готов увидеть у себя на пороге Дазая с какими-то стеклянными и виноватыми глазами и с руками, чуть дрожащими, с тем самым пистолетом, что дал ему Чуя вчера, крепко зажатым между пальцами. — Ч-что... приперся убить себя на моих глазах..? Это так, блин, мило, идиот, — все так же раздраженно и хрипло выдаёт Чуя первое, что приходит на ум, хотя у самого в сердце разливается тёплое чувство облегчения. Живой. Ну хоть что-то хорошее. Дазай молчит и, отведя взгляд, кусает влажную губу, спустя несколько секунд все же делает нерешительный шаг вперёд, кладёт пистолет с узорчатой гравировкой на тумбочку в прихожей и говорит с сухой ухмылкой: — А вдруг маленький Чуя расстроится, что я испачкаю его любимый пистолетик кровью? Разумом, опьяненным похмельем, Чуя долго и тягуче перерабатывает информацию, буквы с трудом разлепляются на разумные слова, а слова — на логичные предложения. Но суть он улавливает на удивление быстро, и в организме, измученном алкоголем и тошнотворным похмельем, вновь вспыхивает гнев, сон испаряется, словно в жаркой потрескавшейся пустыне, и Чуя, игнорируя тихо бьющийся в животе здравый смысл, толкает Дазая на себя, хватает за грудки и прижимает к стене; мокрые искусанные, чуть потрескавшиеся губы снова мелькают в тусклом свете люстры, и Чуя впервые обращает на них внимание: у Дазая тонкие покрасневшие губы, мокрые и чуть кровоточащие в уголке, и сейчас хочется надкусить их сильнее, чтоб больно было как можно больше, хочется тёплой чужой крови у себя на языке и мягкой плоти под зубами. И в глазах рябит легкий туман, и Чуя почти не соображает, когда придвигается к Дазаю почти вплотную, и улыбается жутко с растерянного взгляда шоколадных глаз, и дышит горячим терпким воздухом в губы прежде, чем впиться в них зубами с такой силой, что Дазай недовольно стонет в этот болезненный поцелуй, но не двигается и даже не пытается отстранится, только выдыхает и полностью облокачивается на стену, будто бы смиряясь и отдавая контроль. Но Чую этот почти незаметный жест, так похожий на признание своей слабости перед ним, приводит в чувство, остужает, словно лёд, и он отрывается, чувствуя на языке металический тёплый привкус. — Уходи, — ему кажется, что это слово размером с чертов айсберг и... какой-то идиот действительно пытается запихнуть его в горло? Он не хочет, чтобы Дазай уходил, он хочет ещё раз вцепиться зубами в эти губы, хочет почувствовать своими губами это сладковатое ощущение чужой крови на тонкой коже, но зубы он стискивает почти до желваков на скулах, чтобы не проронить никакого постыдного слова. И так кожа на щеках подозрительно горит. — И-и-и... что, все? — даже как-то расстроенно выдыхает Дазай у него за спиной. — А я думал, у нас будет ночь любви-и-и... — Заткнись, — шипит Чуя, еле сдерживая чешущиеся кулаки крепко сжатыми по бокам. — И проваливай. Дазаю будто бы действительно обидно, когда он с огромными расстроенными глазами отлипает от стены, делает шаг сначала к Чуе, потом, словно передумав, ко входной двери, останавливается там и ждёт какое-то время, неторопливо вытирает кровь, которая из губы уже успела вытечь на подбородок, и открывает дверь. — Дазай, — имя само слетает с губ — как стрела у лучника или пуля у снайпера, быстро — когда Чуя уже немного расслаблен и не ожидает такого подвоха от собственного тела. Дазай оборачивается почти моментально, будто зная, что все так и будет, и глаза Чуи нервно падают в пол от прямого зрительного контакта. Чтобы перебороть себя ему требуется несколько секунд, потом он все же сглатывает, стискивает зубы и бросает в своей привычной грубой манере: — Только попробуй сдохнуть, идиот. Спустя мгновение тишина прерывается легким беззаботным смешком: — Обязательно, коротышка.