Тихая ночь, святая ночь

Альсфельд. Крошечный, но невероятно красивый гессенский городок. Зима. Мы. Первое за последние десять лет Рождество, которое мы встречаем только вдвоём, без наших шумных и веселых родственников. Сегодня Сочельник. Сегодня мне исполнилось двадцать восемь. Я держу его большую тёплую ладонь, чуть ёжась от морозного воздуха, что треплет выбившиеся из-под моей вязаной шапки пряди. Вижу, как искрятся его глаза. Его зрачки широкие, он выглядит немножко безумным и сильно влюблённым. Я могу различить каждый рождественский огонёк, который отражается в его глазах. Его губы слегка приоткрыты, так бывает всегда, когда он в восторге и в прямом смысле не может надышаться. Меня переполняет абсолютно неадекватная эйфория. Я чувствую гиперактивность, граничащую с тревогой, чувствую, что весь мир мой, и я держу его правой рукой. Крепко-крепко. Мы стоим посреди альсфельдской рождественской ярмарки. Маленькая площадь с часовенкой во главе торжественно украшена к Рождеству. Всюду горят огоньки, ровным рядком выставлены многочисленные одинаковые палатки, расписанные на манер фахверковых домов. В каждой палатке горит тёплый, уютный свет, а на прилавке лежит что-то неповторимо привлекательное. Что-то такое, что покупается лишь в канун рождества, пока эта вещичка не потеряла своего шарма и волшебства. Там торгуют елочными игрушками, жареным миндалем с карамелью, праздничными гирляндами и ароматными имбирными пряниками. Гарри бегает от палатки к палатке, дергая меня за локоть и восторженно тыча пальцем во все, что ему приглянется, будь то расписной елочный шар или пряничный человечек с глазурью. В одной из палаток я вижу фарфоровые рождественские ясли и завороженно останавливаюсь, чтобы рассмотреть их поближе. Между фигурками людей были ловко расставлены маленькие трогательные ватные овечки. Справа - три мужские фигуры в балахонах и припыленных цветных плащах - это Волхвы, несущие дары новорожденному Иисусу - Каспар, Мельхиор и Бальтазар. Посередине композиции - любовно склонившиеся над фарфоровой колыбелькой Мария и Иосиф. Малыш Иисус блаженно свернулся калачиком на сене, укрытый бледно-розовой материей. Фигурки совсем не изящные - каждый человек похож на розовощекого пупса не меньше, чем крошка-Иисус. Но в этом было своё очарование. Из часовни слышатся отголоски церковного хора, тихо и трепетно поющего старую, как мир, рождественскую песню - „Stille Nacht, Heilige Nacht“ - «Тихая ночь, святая ночь». Отрывистый немецкий язык звучит как молитва, и я невольно покрываюсь мурашками, чувствуя, как на мои щёки приземляются первые робкие снежинки. Пахло ладаном и плавящимся свечным воском - в часовне неторопливо готовились к рождественской службе. Я слышал переливистые звуки музыки, стекла и людской возни, чувствовал тёплую мозолистую руку мужа и мне казалось, будто время стало таким густым, что его можно потрогать руками. - Тебе тоже понравились эти фигурки? - раздался шёпот Гарри над моим ухом. Киваю. Гарри нежно целует мою макушку, после чего просит седовласого торговца упаковать эти ясли для нас. Старик кивает, после чего бережно заворачивает каждую фигурку в вощеную бумагу и складывает в коробку. Внезапно тишину прорезает скрипучий старческий голос. - Постыдились бы хоть... средь бела дня, да ещё и в Христов день! Бабулечка - божий одуванчик, стояла в паре метрах от нас, указывая своей потертой клюкой на руку Гарри, лежащую на моей талии. - Стесняюсь спросить: что вас смутило? - жеманно поинтересовался мой вечно вежливый супруг. - Ваше непристойное поведение. - прошипела бабка. - Я не имею права обнять своего законного мужа? - брови Гарри взлетели вверх, он был возмущён и обезоружен. Гарри всегда так реагировал на грубость. Он физически не умеет хамить в ответ - его до глубины души потрясает человеческая грубость. - Не имеешь! По закону божьему не имеешь! - наша оппонентка перешла на визг, и я понял, что пора вступиться за Гарри. Я подошёл вплотную к бабке, игнорируя ее выставленную вперёд трость, и мягко, предельно вежливо произнёс: - К черту тебя и твоего Бога, если вы оба не можете держать свои рты закрытыми. Моя собеседница стала тупо ловить ртом воздух, как рыба, выброшенная на сушу. Я чувствовал, что скоро из этого рта польётся очередной фонтан дерьма, поэтому взял Гарри под руку и увёл его оттуда. **** Мы стояли на крыльце крошечного домика, который сняли на рождественские каникулы. Бархатное ночное небо заволокли водянистые облака, и не было видно ни единой звездочки. С неба сыпалась мелкая зимняя перхоть - совсем не сказочное, противное, липкое подобие снега. Подвесной фонарь у двери подсвечивал контуры лица Гарри, и в этих глазах напротив плескалось столько спокойной, тихой, глубокой любви, что я не мог поверить, что это всё для одного меня. Я обнял его за шею, упираясь щекой в его твёрдое шерстяное плечо. Его тёплое, размеренное дыхание ласкало мой бритый затылок, и мы стояли так, кажется, целую вечность. И в этой вечности нас было трое: Гарри, я и волшебство святой Рождественской ночи. **** - Луи? - М-м? - Как ты думаешь, - начал полусонный Гарри, двигаясь ко мне ближе в постели. - Бог обязательно должен быть отдельным человеком? Иисусом, Буддой, ну или Аллахом? Я на минутку задумался, прежде чем задать ответный вопрос: - Ты решил стать праведным католиком, но сомневаешься? - Ну хватит прикалываться, Луи. Я серьезно. Мы лежали в прохладной постели вдвоём, и я чувствовал, как Гарри ковыряет большим пальцем ноги мою голень. Его холодные длиннющие ноги путались в одеяле, и он никак не мог согреться, двигаясь все ближе и ближе ко мне. Мне даже казалось, будто у него больше четырёх конечностей. - Я не думаю, что если ты веришь во что-то, то это не обязательно должен быть ортодоксальный старец. - Во что ты веришь, Луи? И веришь ли вообще? В спальне повисла тишина, нарушаемая лишь тихой возней гарриных ног. Я думал, как ответить на этот вопрос, не прибегая к шуткам и отрицаниям. - Я верю... - начал я, перебирая короткие прядки кудряшек на висках Гарри. - Я верю в гармонию. В судьбу. В любовь. Верю в тебя, в себя и в нас. Дыхание Гарри на секундочку замерло, и я понял, что он растроган. **** Ранним утром, выбравшись из пустой постели, я с детским предвкушением праздника спускался по лестнице вниз. На кухне суетился растрепанный, лучистый и абсолютно домашний Гарри. Он обрезал секатором кончики больших еловых веток, а затем ставил их в огромную прозрачную вазу, до половины наполненную водой. В комнате пахло хвоей, сахарной пудрой и глинтвейном. - Доброе утро. - пробурчал Гарри, зубами вытаскивая воткнувшуюся в палец иголку. Он был таким красивым, что у меня на секунду сперло дыхание. Короткие вьющиеся волосы были небрежно заправлены за ухо, открывая очаровательные маленькие ушные раковины, покрытые настолько нежным пухом, словно это было не ухо, а персик. Сосредоточенный взгляд, большой красный свитер, спадающий с одного плеча, рыжеватая, слегка неравномерная щетина. Холодное зимнее солнце, белёсыми мазками ласкающее кожу. - Как же ты красив, Гарри. Мне давно перестало хватать слов, чтобы описать восхищение тобой. Он широко улыбнулся, поправляя свитер на плечах, а я погладил костяшками пальцев его щеку. **** Я доедал свой кусок пряного штоллена с цукатами и орехами, запивая его горячим, острым глинтвейном, в котором плавали звездочки аниса, палочки корицы и дольки апельсина. Мне было хорошо и спокойно. В комнате царила практически абсолютная тишина - мы не хотели нарушать эти редкие мгновения болтовней телевизора. Гарри стоял рядом с камином, вновь разглядывая фарфоровые ясли, которые мы купили вчера. Мы аккуратно расставили фигурки на каминной полке, и теперь мой муж задумчиво крутил в руках колыбельку с покрытым цветной эмалью Иисусом. - Знаешь, что, Луи? - М-м? - Я всю ночь думал над тем, во что же я верю. - Интересно. Поделишься? - И я думаю, что бог - он внутри каждого из нас. Прямо вот тут. - он показал куда-то в область солнечного сплетения. - Бог - это то, что делает меня мной. То, благодаря чему нейроны в наших мозгах объединяются миллиардами разных комбинаций. То, благодаря чему мы все разные. - Хочешь сказать, бог - в индивидуальности? - Не совсем. Гарри задумался на минутку, после чего произнёс: - Бог - это то, почему случайности внезапно приводят к удивительным последствиям. Я улыбнулся.