гордые идиоты

` Здесь каждый - сын всепоглощающего искусства, происхождение которого скрывает в себе множество злых и противоречивых тайн, навсегда забытых в извечной истории, принадлежащей их родителям - могучим, властным, величественным воинам; искристым, несомненно безгранично талантливым, неординарным богам красоты; нежным, страстным, прелестным богиням прародительницам. Место, скрытое в плотном тумане, поражающим своей красотой: до того непроглядном, что найти его задача непозволительно тяжёлая, практически невыполнимая, если же ты не являешься потомком некогда правивших здесь образцов хитроумия, непредвиденной жестокости, да возлюбленной души. Оно находится за тысячи миль от главного поселения всех божеств - Олимпа, дома Зевса: самого шикарного, великолепного, впечатляющего замка, окружённого облаками и ветрами, тягучими ночами и бескрайними голубыми небесами, запрятанное в гуще лесов, навсегда пропавшее из поля зрения посторонних глаз, видеть которым его запрещалось. Иль же строение было бесспорно мощным, прекраснее всех нынесуществующих, подвластных художеств - ибо принадлежало оно дитям моря, солнца, молнии, благолепия и живописности. И носило оно имя изящества, и было оно олицетворением картинности миловидности, и вселяло оно непредвиденный ужас на простых смертных, коим никогда не дано было узнать загадки сего селенья. ` Благоприятный, ласкающий внешностью взор Хенджин был отпрыском изображаемой на фресках и стенах чудовищно милоглядной женщины - Афродиты, появившейся на свет в результате содеянного тяжкого, неподъемного на хрупкие хвановы плечи греха - передаваемого из года в год, из столетия в столетие - опорочившего честь их семьи: его честь, и честь его матери. Она беспрекословно мягка: манящая, лёгкая, воздушная - шикарная. С покорным, изящным телом; с сияющими всеми звёздами неба голубыми глазами; пухлыми, сладкими, сладострастными устами. Эталон, образовавшийся в следствии соединения отвратительного семя, металлической горькости убийства, но чудным моментом превратившийся в невинную пену. И Хенджин был таким же - посланным вселять в забывающиеся сердца любовь и чувственную страсть; побуждающий женщин, мужчин - всех людей, как и богов, так и простых смертных на плотские утехи, склонять их к распущенности. Ибо же был он также порождён кровью, ибо же стал он - как и мать его - покровителем брака. Безбожный, опасный, безмерно счастливый. Предаваемый любовности, но не униженный обвитой вокруг него бронзовой сетью, не попавшийся на уловку стыда, жестокости, ярости. Живущий в собственное порочное удовольствие, ловящий играющие лучистыми огнями моменты - погрязший в трехтонной грусти, накрываемый исходящими от мира волнами агрессии, от неё же - ответственности. Он был выбран возлюбленным сына кровожадности, вероломства, коварства - сына бога войны, разрухи и хаоса; хитрости, раздора и смерти. Подарен ему в точности драгоценностью, отдан в грубые руки просьбой. Преданный. Оскорбленный гнусными традициями, нарушить которые не имеет права. У Сынмина в глазах многовечные льды, в желаниях - крах. Ему сказали. Ему приказали. Коль дар принял - будь добр, покажи, что не без надобности. Он думает, что яро ненавидит каждого человека, что, поддаваясь пагубному, нарекает его на то же, ибо так принято. Сынмин груб, развязен и беззастенчив. Но он способен испытывать эмоции, насколько это вообще возможно, право, это только их заслуга: эмоции, как всем известно, кратковременны и не отпечатываются в сознании такими же яркими вспышками удовольствия или же горечи, какими запомнились на момент происходящего. Он не падок на что-то совершенно мерзкое и отвратительное. Но Сынмин рос в семье, где каждый слепо следовал наставлениям старших, безоговорочно выполняя заданное, упрямо веруя в сказанное. И это оставило отпечаток на его жизни и характере, который уже не стереть никак да ничем. Ибо кровь с человека выведешь только смертью. Сынмин нелюбезен, циничен и серьёзен. И исправить это можно разве что под дулом пистолета на ничтожные минуты. Сын Ареса - это сын своего отца, копия его, уменьшенная, более молодая оболочка его, и нет ничего ужаснее, чем выйти замуж за такого полубога. и так про Сынмина рассказывают всё. и это они говорят Хенджину перед их свадьбой.

⭒⭒⭒

После обряда венчания, согласно всем традициям, которые Ким по-прежнему упрямо и люто ненавидит за допустимые глупости, искаженную мораль, правитель должен совершить на потеху народу, мол радуйтесь, глядите - были ваши дары приняты, то бишь вы - замечены, так что останетесь нетронутыми до скончания веков (или же истечению срока мирного соглашения), акт совокупления с мирным созданием. С созданием красоты и великолепия, выточеного горного хрусталя, морозной свежести. А он то чего? Трясется, боится - прячется, ни сердцем, ни телом сдаваться в плен животной страсти не хочет, потому что от нескрываемого, непередаваемого ужаса внутри все сжимается, паршивым чувством действия блокируя, всё естество собой сдавливая. Зайчонком застыл у прохода в шелковых одеяниях, пряча покрасневшие глаза с лопнувшими капиллярами (от долгих часов непрекращаемых рыданий) за вьющимися прядями, упрямо губы поджимая и всё отступить пытаясь. Сбежать, чтобы не нашли - не отдавали в руки кошмара явного так просто, так..будто за ненадобностью старой, годами потёртой, уже никому не нужной вещицы, избавились, да бросили на съедение зверя страшного. Да. Да! Да, он так плохо о Киме мыслями, а что прикажите?Если вас насильно куда-то отправляют, отношения узами брака скрепляют с тем, кто по рассказам молвы самый свирепый и жесточайший хищник, хладнокровнее всех на белом свете побудет, и милости, ласки с рожденья не видел. Скажите, как? Хенджин пленник своих предубеждений, пленник мыслей, согласно которым его растили. Как.. у него ведь душа хрупче самых ломких драгоценностей! Она трещинами пойдет - не покроешь, не починишь, не исправишь словами добрыми, поступками благородными. Только, милый мой, родной, Сынмин не зверь, не урод - он такой же полубог, с эмоциями животрепещущими и глазами, космос скрывающими, только годами закалённый, да внешней сталью покрытый, потому что так положено. Потому что былое останется временами, так просто само собой не выгорит, вот и он - твердый снаружи, право, внутри тоже, но не тиран, что беззащитного и невиновного на казнь силой отправит. И сам же её свершит. Сынмин к нему направляется, неспеша, нарочно медленно - оттягивая. На самом деле, загоняя парня ещё больше, пугая маленькое сердечко сильнее, что он вдоха-выдоха спокойно сделать не может. Дрожит, беззвучно о помощи всех известных ему богов умоляя (мать свою и отца своего на помилованье). Не хочет, не будет - не трогайте. Пожалуйста, не трогайте! Хенджин дальше становится, к стене ближе прижимается, будто одним целым с ней стать желает..только не получится. Единым - да не с ней. Взгляд в пол опускает, за пушистыми ресницами глаза свои небесные скрывая. Не смотри!Не томи своим взглядом упорно. Руками себя обнимает, всхлипывает..плачет.. страшится.. успокоиться все не выходит. Ким, если и потоплен грузом бесконечной нежности к этому маленькому созданию, виду не подаст, да и чувства такие ужасны сейчас - тому ведь действительно до того неважно, скверно, что грудь по-прежнему перебоями вздымается, истерику подавить не в силах. Он понимает, что рассказы о нем ходят пакостные, и Хенджин уверовал во всю ложь о потомке Ареса сказанную - о циничности его и грубости его. Пускай и видит его первый день, пускай и не общался ни разу - мнение уже было сложено. Мужчина рядом останавливается, тонкие, изящные пальцы в белые пряди вплетая, максимально нежно их оттягивает да перебирает, пока другой ладонью Хвана за талию к себе прижимает, мягко на нее подушечками надавливая. Утихомирить пытается. Доказать, показать - не животное, не съест, косточки с завидным удовольствием обгладывая. На затылок надавливает, светлую макушку к плечу прижимая, и гладит, гладит, гладит.. Пока зайчонок трусить не перестанет, брыкаться и пинаться, не обижают ведь, не причиняют боли. Только любовно трогают, где ещё позволено, где и самому приятно, не смущающе, а так, что замурчать покорным котёнком хочется. Ким других способов успокоить и знать не знает: у него, понимаете, только разве что через действия, поступки. и вечером тем ничего не происходит. и годами спустя Хвана тоже никто не трогает.

⭒⭒⭒

Хенджину кажется, будто жизнь покидает его с каждым выдохом, сопровождающимся взмахом пушистых ресниц и пустым взглядом, устремленным в гордое никуда: потухшим, безжизненным, таким до жути, сковывающим тело дрянными, ветхими цепями, холодным. Ему х о л о д н о. Тело морозит, от чего кожа покрывается злыми мурашками, а на ощупь, такое чувство, мол задеревенела - до того она жёсткая стала, до того неприятная, если сравнивать с былой мягкостью, гладкостью. Как ладонью по запястью проводишь, ощущая несоизмеримую нежность, трогает до глубины души, а не.. пугает своей твердостью. Этот дом постепенно с него все эмоции высасывает, мол так правильно, так нужно. Мол выбора нет. Он птицей заперт в четырёх стенах, где каждая минута тянется нескончаемыми столетиями, отягощающими все естество. Если же он..не привык к старинной ветхости? Не привык быть пленником мрака, что здесь ходит тенью по пятам, стирая границы личного, так сердцу необходимого? Завянет здесь прекрасным, восхищение вызывающим и трогающим до самых глубин нутра, цветком, оставаясь покинутой картиной спившегося художника, забывшего о своём сокровище? О своей драгоценности, что каждой секундой становится все более обесцененной? Хенджин гниёт изнутри: не ест, не пьет, практически не спит, и в этом, черт возьми, нет его вины. Никто не навещает, никто о ангеле, запрятанном за семью замками в этом поместье, при взгляде на который кровь стынет в жилах, а в глазах появляется живой, неподдельный ужас, не вспоминает. Он думает, что тут и погибнет, тут и останется раненой пташкой, которую насильно заставили из родного гнёздышка выпорхнуть, отправив в полёт к небесам. Вольным, свободным, неумолимо лишённым важного. А они, небеса, яркие, воздушные, погубят. Сожрут. Заживо.

⭒⭒⭒

Сын Посейдона выглядит как живое воплощение искусства: у него идеальный профиль, бравое тело и чертовски изумительные руки. Он кажется куда более сдержанным и дисциплинированным, чем его супруг, но связано это больше с внешней, внутренней замкнутостью, да колоссальным желанием избегать какой-либо контакта с остальными полубогами. Ходит угрюмый, хотя по виду больше походит на безэмоциональный кремень - не разобьёшь, не тронешь. Вселяет, если не ужас, то лёгкие сомнения, опасения. Муж же его - с точностью наоборот. Тот болтает, не умолкает, спрашивает буквально обо всём на свете, решив, что эта информация ему определенно когда-нибудь пригодится. Возможно. Но проявляет сильный интерес и к ремеслу, и к боевому искусству, и чудом не рвется первым же делом к сыну Афродиты, аргументируя это тем, что она о любви знает больше всех их вместе взятых - пускай же ему чего расскажет, покажет. Вот только Минхо на это реагирует крайне хмуро, наслышанный ещё от собственного отца о похождениях богини страсти, хватая своего возлюбленного за руку. Прижимает того к груди своей, от мира всего оберегая в кольце рук надёжных: одна ладонь Ли покоится на осиновой джисоновой талии, другая же - надавливает на макушку подушечками пальцев, еле заметно массажируя, от чего Хан тихо котёнком мурчит. Мигом забывает о всех своих поставленных целях, выкидывая из головы потомка Афродиты на некоторое время, пока сам за ткань свитера, надетого на Ли хватается - сжимает тот в ладонях, ещё крепче, себя на месте удерживая. Потомок морей и океанов, твердо убежденный в том, что чадо дитя похоти и разврата будет таким же, как и его мать - слышать не хочет ничего о каких-то там беседах его хрупкого, наивного, по-детски невинного супруга с ним. - Вы чего пожаловали? - к ним на встречу выходит мужчина возраста уже преклонного, с глазами потухшими и волосами седыми. - Остальные, говорят, сюда переезжать не намерены были, мол и на Олимпе, рядом с родителями, живётся хорошо - в мире да достатке, - он говорит нарочито медленно, слова растягивая. Минхо вздыхает устало. Он заранее знал, что такие вопросы посыпятся, ибо в доме божеств действительно куда лучше и краше, но и там ты долго не протянешь, а сплетни, интриги, драмы ходят по пятам, преследуя на каждом шагу. Невыносимо. Думал, что с ума сойдёт за все время нахождения там. - Волей случая, чего ж ещё, - начинает четко, уверенно, на этом же заканчивается, мол краткость сестра таланта, поэтому нечего им тут воду мутить. - А вы, стесняюсь спросить, кем приходитесь? - Джисон, по всей видимости, посчитал такой вопрос грубым, потому что хмыкает неодобрительно Ли в грудь, веки опуская. Он с дороги уморенный, сонный. Такого залюбить хочется, заласкать, занежить, но время течёт долгими минутами, а мужчина напротив отвечать не спешит, что-то себе обдумывая, на них никакого внимания не обращая, но и вперёд не пропуская. Уперто стоит, с места не сдвигается ни на шаг. Минхо потихоньку начинает терять спокойствие, поскольку единственное чего сейчас хочет - завалиться в личный дом, бельчонка своего спать укладывая, и самому подле него лечь. Любоваться невинностью искренней, чертами лица приятными и губами мягкими. Гладит спину молочную, пряди волос слегка кудрявых меж тонкими пальцами пропускать и просто быть рядом. В тепле и уюте. С мальчиком, поцелованным солнцем. С дорогим его сердцем человеком. - Я сын Афины, - старик голос подаёт спустя минут пять, видимо для себя уже сделав определенные выводы. - Надобно чего будет - обращайтесь. Я тут рядом проживаю, всех, если на то дело пойдет, принимаю. Не стесняйтесь. Будьте как у себя. Дома. Ибо же теперь это ваш дом, - по отцовски хлопает Минхо по плечу, с родительской любовью глядя на парня в его стальных объятиях, и дальше себе уходит, в конце-концов давая им пройти. Ли думает о том, сколько ещё поблизости находится детей божеств, которым уже за сорок - решает, что много. Боги бессмертны. И потомков у них несоизмеримо много. На кой хрен - неизвестно. Коль общаются они с ними волей судьбы хорошо, если хоть раз было, ибо никак не связываются с детьми своими абсолютно. Он ведёт Джисона в их строение, приобнимая того за плечи, крепко прижимая к собственному телу. У Минхо к Джисону любовь больная, ярая, ревнивая. У Джисона к нему - трогательная, чуткая, нежная. У них двоих она спорная. Противоречивая. Но одинаково лютая в собственничестве. Проявляется только по-разному. Как придется. Одного они, правда, не видят. За ними, спрятавшись за деревьями, внимательно наблюдает Хенджин.