Я напишу этот стих, когда приеду домой

      Нежный запах сирени обволакивал, расслаблял и заставлял улыбаться так чувственно и так ярко, что глаза невольно закрывались, пока до ушей доносилось звонкое пение птиц. Сегодня было тепло. Солнце согревало даже ласково, ветер несмело качал непослушную густую копну пшеницы вдалеке, и слышалось приглушённое пение матери на кухне. Она пела под нос какую-то старую, давно забытую, но бесконечно любимую песню, чуть пританцовывая и топая в такт мелодии в голове. В руках застиранные прихватки в клетку, а на шее болтается бежевый фартук. Счастье было в каждом движении, в каждом взгляде, оно витало в самом воздухе, пропитавшись сладким ароматом горячих булочек со спелыми, только-только созревшими яблоками внутри. Звенела посуда. Хотелось, чтобы этот момент не кончался. Это беззаботное, добродушное лето, дарящее свет в душе, когда хочется плакать от того, насколько же ты всем сердцем любишь жизнь. Многочисленные листики на яблоне у дома, каждый цветочек в небольшом саду и нескончаемые поля, на которые часто заглядываешься. Солнце, небо, пышные облака, маленькие, но такие прекрасные звёзды. Когда небосклон радует новыми красками, отливая необычным градиентом, рука так и тянется к старенькому мольберту в углу и коробке с кистями. Её глаза горели, а в волосы хотелось вплести ромашки. Выкрутить громкость у радио на полную и подпевать, несмотря на редкие помехи. Лежать на траве в один из прохладных вечеров и мечтать. Просто мечтать. И целовать любимого сына в макушку, зная, что ради него отдашь всё на свете. И улыбаться, ловя его непонимающий взгляд, а после обнимать лишь сильнее.       Он был смешным, угловатым подростком с чуть впалыми щеками и постоянным протестом во всём. Неисправимый скептик, способный отстаивать собственное мнение часами, в перерывах окунаясь с головой в пыльные книжки с пожелтевшими страницами, забывая вернуть их в местную библиотеку. Нелюдимый и неразговорчивый, смущающийся, когда обнимаешь в порыве любви, любящий смородину, поэзию и свой велосипед. Зелёный, где-то поцарапанный от частых падений, но такой родной, спасающий в моменты одиночества. Когда слёзы застыли в глазах, ветер мягко треплет каштановые прядки, а ты крутишь педали в никуда, проезжая знакомые повороты и несясь вдоль бескрайних полей — это было для него тем маленьким, особенным счастьем. Словно сама природа поддерживает тебя, даёт понять, что вы с ней едины. Помогает избавиться от лишних мыслей в голове, даря свежий воздух и лёгкость мысли. И даже сейчас, сидя на скрипучем деревянном стуле у подоконника и уложив голову на худые руки, он, прикрыв глаза, не думал ни о чём. Только слушал. Был здесь и сейчас. И, возможно, терпеливо чего-то ждал.       — Осаму, — дважды постучав в дверь маленькой комнаты, осторожно позвала мать, заглядывая внутрь. — К тебе пришли.       Юноша тут же подскочил на месте, растерянно проморгавшись и поймав чужой тёплый взгляд. Не было нужды переспрашивать, не было нужды уточнять. Ему оставалось только подорваться, протереть уставшие глаза, быстро подобрать с пола мятый блокнот с карандашом и бросить их в большой коричневый рюкзак с блеклым значком на кармане. Женщина любовалась им, таким нескладным, таким молодым. Упивалась редким огоньком в глазах и слабой улыбкой, немного неряшливым видом и взлохмаченными волосами. Улыбалась, когда тот спешно завязал изношенные кеды и вылетел за порог, завидев у забора знакомый велосипед персикового цвета и рыжую макушку. Ей нравилось видеть его таким. Взволнованным и вдохновлённым.       — Привет, — подбежав к скучающему парню поближе, сказал Дазай, чуть-чуть отдышавшись и закинув рюкзак на плечо. Нелепая улыбка не хотела сползать с лица. Он сжал лямку посильнее. — Давно стоишь?       — Достаточно, — лениво протянули в ответ, почесав веснушчатый нос и зевнув. — Собираешься, как черепаха, — Дазай рассмеялся.       — Куда поедем? — оживившись, спросил вдруг кареглазый, поднимая свой велосипед с земли и поправляя руль.       — В поле.       — Какое? — простодушно поинтересовался Осаму, заняв сидение и поставив одну ногу на педаль.       — Ромашковое. Он на секунду замер:       — О, моя мама, она… Любит ромашки. Ей бы там определённо понравилось.       — Отлично, — хмыкнув, бросил Чуя, усевшись на велосипед и сразу же поехав. — Можешь собрать ей букетик, — Дазай опешил. — Не стой столбом, — воскликнул он, пронесясь мимо фонаря. — Догоняй!       Юноша засиял, вздрогнув и, задорно ухмыльнувшись, оттолкнулся от земли, с нарастающей скоростью принявшись крутить педали. Солнце чуть припекало, но им, кажется, было всё равно. Этот день определённо должен стать лучшим. Пусть Дазай и говорил так всегда, стоило ему завидеть невысокого друга на соседней улице.       Тот был, в самом деле, особенным. Неповторимым. Немного грубоватым, но принципиально честным. Его низкий, только-только сломавшийся голос отдавал слабой хрипотцой и Осаму это жутко нравилось. Ему нравилось слушать его рассуждения обо всём на свете ночами напролёт, когда на улице ни души, а ты сидишь, вдыхая прохладный воздух полной грудью из распахнутого окна, и глядишь в потолок. Ему нравилось слушать, как Чуя смеётся. Громко, искренне, изредка стуча ладонью по столу, когда вы сидите на каком-либо общем мероприятии. Ему нравилось слушать, как он поёт. Тихо, с небольшим придыханием, когда пальцы неуклюже бегают по струнам отцовской гитары у горящего костра в середине июля. Ему нравилось, когда тот молчит. Задумчиво хмурит тонкие брови и поджимает губы, еле заметно постукивая пальцем по колену, в то время как ясные голубые глаза потуплены вниз. Ему нравился его запах. Лёгкий такой, с ноткой каких-то пряностей и травяного чая. Ему нравилось, когда на его лице в разгар лета выступали веснушки, рассыпаясь по щекам и курносому носу. Накахара постоянно жаловался на них и раздражался, но он не видел, как Дазай восхищается им в такие моменты. Он был просто красив. Красив до безумия. Когда от одного взгляда на яркие рыжие волосы, отливающие золотым на осеннем солнце, сбивается дыхание, и ты не можешь отвести взгляд от синевы чужих глаз, словно мерцающих, сочетающих в себе тысячи оттенков с множеством крапинок. Осаму постоянно рисовал, делал скупые наброски в учебниках и больших энциклопедиях. Буквально чертил по памяти, вспоминал каждую ямочку, поддавался напору беспощадного вдохновения. Все черновики были в объекте обожания, а сбоку стихи, стихи, стихи. Зачёркнутые, где-то вырванные. Всё не то, не получается. Не получается выразить все имеющиеся чувства, расписать то, насколько на самом деле прекрасен парень, грызущий ручку за соседней партой. Он хотел увековечить его образ, чтобы весь мир знал о его большой любви. Но даже сейчас он может только вытирать чуть взмокший от утренней жары лоб тыльной стороной ладони, косясь в сторону молчаливого Чуи и мысленно проклинать себя за нерешительность.       — Почти приехали, — отозвался юноша, поймав на себе взгляд карих глаз. Осаму чуть смутился и отвернулся.       — Зачем надо было ехать в такую глушь? Я жутко устал, между прочим.       — Хватит ныть, — беззлобно протянули следом, после чего Накахара принялся что-то высматривать вдалеке. — Вон, — он резко затормозил и указал пальцем куда-то в сторону. — Видишь? Дазай остановился следом, уткнувшись кедами в песок под ногами.       — Вижу что?       — Да вот же, — он повторно протянул руку вперёд, оглядываясь на парня. — Дом большой деревянный.       — И?       — За ним поле, — улыбнувшись уголками губ, сказал Чуя. Дазай отчего-то заулыбался в ответ.       Он не знал, сколько прошло времени, прежде чем они добрались. Солнце поднялось уже очень высоко, мучила жажда, а голову уже напекло. Но это того стоило, когда перед глазами раскинулась белоснежная поляна, усеянная сладко пахнущими цветками ромашки. Она напоминала море, в которое хочется окунуться с головой. Усесться среди щекочущих лепестков и прожить здесь всю оставшуюся жизнь. Он соскочил со своего зелёного велосипеда и неспешными шагами подошёл ближе. У него не находилось в голове слов, чтобы описать эту вопиющую красоту.       — Нравится? — спросили рядом ненавязчиво.       — Очень.       Чуя улыбнулся. Он знал о слабости Дазая к подобным местам и ему нравилось наблюдать, как озорно загораются его глаза, как тот теряет дар речи. Это было забавно и довольно мило — смотреть, как тот мечется из стороны в сторону, не зная, куда деть внезапно появившуюся энергию и куда податься. Такой Дазай — живой и эмоциональный — ему нравился куда больше, чем его угрюмая версия, занудно цитирующая откровенные записки самоубийц из очередного долгожданного сборника, полученного по почте.       Накахара потянулся и уселся на невысокую траву посреди цветов, достав при этом маленький полиэтиленовый пакетик с душистыми, чуть нагретыми фруктами внутри. Осаму же плюхнулся рядом с блокнотом, принявшись яро что-то записывать. Чуя никогда не спрашивал, не просил показать, да и Дазай не проявлял инициативу. Он ждал, сгорая от любопытства, что однажды его лучший друг подпустит ближе, раскроет свой внутренний мир для него, случайного посетителя, который смущённо пробормочет, что всего лишь хотел скрыться от дождя. Но Дазай становился только беспокойнее, когда поднимал глаза и встречался взглядом с рыжеволосым. Его лицо мгновенно вспыхивало, и он утыкался обратно, прячась за мятыми листами. Но сегодня что-то было не так. Что-то было по-другому. Он это понял, когда, надкусив бархатный персик, увидел протянутый в свою сторону раскрытый блокнот.       — Хочешь посмотреть?       Он не знал, как реагировать. Ему оставалось только читать, перелистывать страницу за страницей с каплями засохшей краски на них и размазанным где-то карандашом. Он ожидал увидеть всё, что угодно: пейзажи, небольшие зарисовки в углу листа на разные темы, стихи о родине, о том, что окружает вокруг. Но не себя. В анфас, в профиль и три четверти. Смотрящего в сторону и улыбающегося, расстроенного и удивлённого. Он ожидал увидеть стихи о любви. Но не знал, что они будут посвящены не той симпатичной девчонке из параллельного класса, а ему, обычному запутавшемуся в себе подростку без какой-то определённой цели в жизни. Носящему большие футболки с названиями никому в округе не известных рок-групп и катающемуся в соседние деревни за дешёвой пачкой сигарет, по пути собирая полевые цветы и сочиняя собственные песни. Он был своенравным и никогда не подумал бы, что тот придирчивый идиот, просиживающий штаны в покосившейся библиотеке на окраине, однажды выкинет что-то подобное. Это было за гранью его понимания, как и то, с каким усердием человек рядом собирал сейчас венок из ромашек, сосредоточенно сплетая стебельки вместе. А потом он мягко улыбнулся, осторожно перемещая его на рыжую голову.       — Что ты делаешь? — растерянно спросил Чуя, перехватив чужую руку.       — Ловлю момент.