Падал снег на Рождество

Стив. До Рождества оставалось всего два дня, и Стив, промотавшийся первую половину декабря чуть ли не по всему миру, просто вышел вечером двадцать второго из офисного здания базы и замер: на асфальт опустевшей парковки тихо ложился снег. Настоящий, белый, довольно редкий гость в Нью-Йорке в век глобального потепления и прочих "радостей". Вокруг стояла потрясающая тишина: все уже разъехались, не желая задерживаться перед праздниками, когда столько всего еще нужно успеть, и тоска, которую удавалось отогнать, пока находились дела, накатила с новой силой. Отчего-то вспоминался довоенный Бруклин: бедные кварталы, дома с растрескавшейся штукатуркой, обнажившей красный кирпич, запах еловых ветвей, еще влажных на срезе, принесенных Баки, звуки патефона, наигрывавшего рождественские мелодии. И потом, сразу же: урчание супернавороченной кофемашины, запахи кофе, карамели и запеченной индейки, белая мучная пыль на широких смуглых предплечьях, вкус глинтвейна. Наверное, во всем был виноват снег: и тогда, в Бруклине, когда Стиву было восемнадцать, в первое взрослое Рождество без мамы; и два года назад, в Вашингтоне, в первое неодинокое Рождество в этом веке. Думать о том, как все могло бы сложиться, не хотелось, он посвятил таким мыслям достаточно много времени, чтобы осознать: ни к чему хорошему это не приведет. Погода была отличной, и Стив вдруг, застегнув куртку и поглубже натянув шапку, решил пройтись пешком. От базы до его дома было всего десять миль, часть из них можно было срезать через парк, в котором наверняка сейчас очень красиво, а утром приехать на такси. Он шел, глядя в основном под ноги, вдыхал вкусный морозный воздух и думал, думал, все-таки думал о том, как умудрился потерять все, ничего не получив взамен. Что ж, умение торговаться, в том числе и с жизнью, ему не досталось. Через какое-то время, оглядевшись, он обнаружил, что забрел куда-то не туда. Вместо того, чтобы выйти на знакомый проспект, пройти два квартала и, свернув в свой переулок, оказаться дома, он, оглядевшись, понял, что не узнает это место. Откуда-то сбоку послышался лай собаки, огромный ньюфаундленд, лохматый, как черт, вдруг бросился к нему и, встав на задние лапы, принялся облизывать лицо. — Краш, фу, — раздался знакомый мужской голос, от звука которого у Стива больно сжалось внутри. — Он не куса… Стив? Ты что, вернулся уже? Стив медленно обернулся, и Брок, живой, с левой половиной лица, сплошь изборожденной шрамами, перестал улыбаться, натолкнувшись на его взгляд. — Роджерс? — осторожно переспросил он. — Что с лицом? Что-то случилось? Барнс? С этим ебаным придурком опять… Краш, фу! К ноге! Пойдем, — Брок подхватил его под локоть и, пристегнув поводок к ошейнику обиженно сопящего пса, потащил их обоих куда-то через парк. Стив совсем не узнавал местность. Сугробы вдруг стали огромными, и идти приходилось по узкой пробитой между ними дорожке. Дом показался неожиданно, сразу весь: большой, деревянный, со странной резьбой, покрывавшей перила, косяки дверей, рам, красиво свисавшей затейливыми потеками с крыши, обрамлявшей широкую террасу. — Ничего не говори, пока я колесо не схаваю. Доведете меня до гробовой доски. Мне, между прочим, не двадцать уже. Пса Брок отряхнул большой метелкой, придирчиво осмотрел его брюхо, лапы и только после этого запустил в дом, вглубь которого тот унесся со счастливым лаем. Стив как во сне стянул тяжелые ботинки, куртку, размотал шарф. В доме было тепло, знакомо пахло кофе, карамелью, травами и совсем иначе, уютно, но незнакомо: камином, теплом живого огня и деревом. Брок, не дожидаясь его, ушел куда-то вправо по коридору, и Стив пошел за ним, как привязанный. Кухня была оформлена в деревенском стиле: деревянные стулья с яркими лоскутными подушками на них, скатерть на огромном деревянном столе, много ножей, массивные разделочные доски. Брок в толстом свитере грубой вязки стоял у стола и выдавливал на ладонь большую круглую таблетку. — С Баки все в порядке, — сказал ему Стив. — Ну, я так думаю. — Думаешь, — без вопросительной интонации повторил за ним Брок, закидывая таблетку в рот и запивая ее водой. — Вы не вместе? — Нет. Какой сейчас год? Брок медленно поставил стакан на столешницу и внимательно осмотрел Стива с головы до ног. — Две тысячи двадцатый вот-вот наступит. В груди у Стива стало тесно до слез, и он шагнул к Броку, обнял его до хруста, только сейчас замечая седые волоски на висках и веселые морщинки у глаз, там, где не было ужасных шрамов. — Болит? — спросил вдруг он, проведя ладонью по изуродованной скуле. — Уже нет, — со странной интонацией ответил Брок, глядя на него внимательно и остро. — Роджерс, что происходит? — Я не знаю, — тихо ответил Стив, погладив кончиками пальцев его губы. — Надеюсь, я упал в какой-то сугроб и замерз к чертям. — Что ты несешь? — Можно я тебя поцелую? — С каких пор тебе… Его губы были мягкими, без привычной горечи сигарет, знакомыми до мельчайшего изгиба, сотни раз целованные и нарисованные. Потерянные, казалось, навсегда. Когда Стив смог от него оторваться, то прижался лбом ко лбу и просто смотрел в глаза. Брок молчал, только поглаживал его по волосам, глядя со странным пониманием. — Я разогрею пожрать, — сказал он Стиву в губы и несколько раз коротко прижался к ним своими. — Садись. — Не спросишь ни о чем? — Нет. Я знаю, что происходит. Суп с грибами и жаркое. — И кофе, — хрипло попросил Стив. — С корицей и теми твоими травами. — Заметано, — Брок снова улыбнулся и вдруг потрепал его по волосам, как маленького. — Все будет хорошо, детка. Скоро все будет так, как надо. Ешь и выбирайся из сугроба. А я подожду своих. Стив смотрел на него, на плавные движения рук, перемалывающих специи в каменной ступке, на крепкие покрытые шрамами предплечья и думал о том, что до две тысячи двадцатого еще четыре года, за которые нужно многое успеть. Брок долго целовал его на пороге, будто пытаясь что-то сказать, как-то намекнуть, но Стив не понимал его. У них было всего полгода вместе и те урывками, он не настроился на него, не успел сродниться, прочувствовать, научиться понимать без слов. Пес крутился у ног, норовя столкнуть с лестницы, Брок был уютным в своем свитере, с горячей вкусной шеей, родной, близкий… Мертвый. Брок умер там, в сгоревшем дотла Трискелионе раньше, чем Стив успел что-то сделать со всем тем ужасом, в который на глазах превращалась его жизнь: живой беспамятный Баки, "Озарение", Брок, оставшийся где-то внизу, в самом пекле. Брок, в предательство которого он не хотел верить. — Тебе пора, — сказал Брок, и Стив сбежал по ступенькам террасы. Когда он оглянулся, дома уже не было. Он дошел до низкого забора, почти полностью занесенного снегом, и прочел надпись на почтовом ящике. Пусть он сошел с ума, но у него только что появился план, тянущий на смысл жизни. Баки. Зимний Солдат — он же, если верить достоверным источникам, Баки Барнс, был оборудован навигатором, намертво вбитым в подкорку. Он не терял чувство направления и четкое представление о том, где какая сторона света, никогда, даже полностью обескровленным и почти мертвым. Дело было так. Он вышел из квартиры, проверил маячки, осмотрелся и скользнул на чердак, а уже оттуда, по крышам, добрался почти до цели: до яркого елочного базара. Оставалось всего ничего: проникнуть через незапертое чердачное окно в дом и спуститься вниз, не попав при этом ни на одну из камер. Что ж, его система впервые в жизни (в том ее куске, который он помнил) дала сбой, потому что вышел он совершенно не там, где должен был. Елочный базар имелся. И даже магазин на углу был узнаваем, но все остальное стало совсем иным: воздух, звуки, люди, редкие ретро-автомобили. Яркие светящиеся вывески — отсутствовали. Тротуар, гораздо более широкий, чем он помнил, не был полностью расчищен от снега. На дамах, спешивших по своим делам, были надеты смутно знакомые боты, чулки и пальто с меховыми воротниками разной степени потрепанности. На углу кто-то пел и играл на… кажется, это называлось "губная гармошка". Из церкви в квартале от узкого переулка, в котором затаился Солдат, доносились торжественные гимны. Он закурил. Глупая привычка вернулась удивительно легко, легче, чем воспоминания, которые приходилось по крохам вытряхивать из себя. Пошел снег. Все плохое — как и все хорошее — отчего-то происходило с Солдатом зимой. Падение в пропасть, от воспоминаний о котором у него до сих пор в горле зарождался крик, хотя и до, и после с ним случались вещи страшнее смерти. Сладость губ Ст… красивого маленького человечка, имя которого он знал, но не помнил, которое не ложилось, не вставало в нужные пазы, и от этого внутри было муторно и пусто. Первый секс с тем же крошкой, но огромным, в котором уже узнавался Человек-на-мосту-Стив. Палатку тогда замело полностью, и они с трудом откопались, смеясь и целуясь. И Он-Баки долго потом еще помнил теплые руки того Стива, мокрые от подтаявшего снега, но все равно обжигающе-теплые. Его румянец на скулах. Первая проваленная операция. Снег тогда был красным от крови, новый падал сверху, было больно, но Солдат выжил, первый раз из многих. Первая операция с Седьмым. Его руки, теплые и смуглые, аккуратные швы на бедре. Запах сигарет. Первая затяжка непривычно мягким дымом, согревшая гортань, первая за многие годы привычка. К рукам, к человеку, к хорошему куреву. Мимо узкой грязной норы, в которую он забился, пробежала ватага мальчишек — человек семь, все сплошь в кепках и пальто, в странных грубых ботинках на негнущейся подошве, раскрасневшиеся и возбужденные. Солдат, выглянув, посмотрел им вслед и вдруг увидел его. Того самого маленького смешного человечка из таких дремучих глубин своей памяти, что заглядывать туда было попросту страшно. Солдат дернулся за ним на голом инстинкте, раньше, чем успел оценить риск быть обнаруженным, боясь потерять его из вида больше, чем всего остального вместе взятого. Солдат выделялся. Люди вокруг были в основном одеты в пальто, реже в мешковатые куртки, и ни у кого из них не было длинных волос. И никто не был одет в штаны такого кроя, заправленные в тяжелые ботинки. Его учили мимикрировать, а потому он быстро стянул волосы в хвост, неприятно обнажая лицо, и, подняв воротник, быстро пошел за своим "объектом", надеясь (когда он вспомнил, что это такое?), что тот никуда не встрянет и Солдату не придется ввязываться (снова?) в драку и попадаться на глаза. Камер нигде не было. Солдат привычно отслеживал все на свете, но из мира будто вдруг разом пропала давящая на все тело паутина, опутавшая земной шар плотным душным коконом. Солдат дышал. Смотрел по сторонам. Искал и находил взглядом худую чуть сутулую спину впереди. И отчего-то вспоминал, как на ней выступают позвонки — словно туго натянутая нитка бус, четко различимых под тонкой кожей. Человечек впереди несколько раз свернул, меняя направление, а потом вдруг развернулся и пошел на Солдата. Нет, он, конечно, мог вскарабкаться по кирпичной стене на самый верх и исчезнуть до того, как этот тщедушный упрямец загонит его в угол, мог дать деру — тот бы его никогда не поймал, но отчего-то вместо всех этих хороших, логичных действий он просто замер перед ним, перед этим воробышком в слишком свободном для него пальто, и почувствовал себя виноватым. С ним много лет не было такого. — Зачем ты ходишь за мной? — голос человечка звучал неожиданно низко для такого тщедушного тела, знакомо пробирая до нутра, и Солдат ушел глубже в тень, пряча лицо. Воняло помойкой и кошками, человечек — Стив — неумолимо надвигался, и Солдат, зная, что может свернуть его тонкую шею одной рукой, все равно вжался в стену. — Кто ты? — требовательно спросил человечек, и свет из единственного выходящего в этот тупик окна упал на его лицо. — Стив, — по-настоящему вспомнил Солдат, кляня себя за то, что не сумел промолчать. Его голос звучал глухо и как-то преступно, сипло. Как у волка — вспомнилось вдруг — пытавшегося выдать себя за маму козлят. — Бак? — в голосе Стива послышалась та самая растерянная радость, от которой пустое будто выжженное нутро Солдата мелко задрожало. — Баки, что случилось? Чего ты здесь? Стив бесстрашно ухватил Солдата за рукав и потащил за собой, ни на мгновение не сомневаясь, что имеет на это право, и Солдат пошел. Как шел сотни раз до этого. Как пойдет еще не раз — куда угодно. Теперь он был в этом уверен. Тусклый свет раннего вечера выжег сетчатку, будто Стив вывел его из тьмы. Загорались фонари, а Солдат стоял, безуспешно пытаясь спрятать лицо, но волосы были туго стянуты сзади. Стив смотрел на него, чуть приоткрыв влажный рот, а потом, видимо что-то решив, приказал: — Идем. И Солдат пошел. Пошел, пытаясь как когда-то попадать в неширокий шаг, держаться рядом и следя за тем, чтобы Стива не толкали. Не то чтобы Стив бы от этого рассыпался, но это могло закончиться потасовкой, а Солдат этого не хотел. Не сейчас. Чутье подсказывало, что он здесь ненадолго. В глубинах своей памяти, рядом со Стивом, которого уже нет. Который таким уже не будет, как сам Солдат не станет Баки. Они шли и шли, Стив по дороге купил свежих рогаликов, от запаха которых у Солдата шумно заурчало в животе, два апельсина и газировку. Они вернулись домой — Солдат вспомнил и о ключе под камнем, и о скрипучей третьей ступеньке ветхой деревянной лестницы, и о заедающей разбухшей входной двери, процарапавшей на крыльце неровный полукруг. Солдат подумал о своей лежке под самой крышей, квартирке, снятой за гроши у подслеповатой бабульки, и полной грудью вдохнул запах дома Стива — своего единственного дома, который он помнил. Там всегда немного пахло лекарствами, травами и самим Стивом: терпко, сладко. Так пахла его рубашка, которую Баки тайком вытащил из корзины для белья. Так пахло от его подушки, а потом, позже, и от самого Баки, когда они наконец позволили себе больше почти невинных поцелуев и крепких объятий. Солдат вдруг испугался, что никогда больше не услышит его по-настоящему, в том, своем мире. Он захотел назад. Не прямо сейчас, но чуть позже — обязательно. Стив зашел первым, размотал длинный шарф, стащил с худых плеч пальто, разулся, натянув растоптанные старые домашние туфли, и оглянулся на Солдата. — Можешь не разуваться, — заметив, что ему не хочется, разрешил Стив. Он всегда чувствовал Солдата — чувствовал Баки — как никто. — Пойдем. Стив грохнул на горелку примуса огромный закопченный чайник и, повозившись, зажег под ним огонь. — Кофе нет, — деловито сообщил Стив, доставая две металлические кружки с отбитой кое-где эмалью. — Поэтому чай. Солдат осторожно обхватил исходящую паром чашку металлической ладонью (перчатку он не снял — не хотел пугать Стива) и пригубил жиденький, но горячий и очень сладкий чай. — Рогалик? — спросил Стив, и Солдат, который, оставшись сам по себе, постоянно хотел есть, кивнул. — Я не знаю, что произошло, — хмурясь и поджимая губы, сказал этот маленький человечек, который (Солдат это откуда-то знал) хоть сейчас готов закрыть его всем собой от остального мира, — и ты можешь мне не рассказывать. Мы с Баки расстались два часа назад. За это время даже с ним — с тобой — не могло произойти ничего настолько… глобального. Тебе есть куда идти? Солдат взглянул на него поверх кружки, проглотил огромный кусок хрустящего, осыпающегося крошками рогалика и вдруг улыбнулся. — Я справлюсь сам, Стив. — Я знаю, — со скрытым раздражением от его упрямства ответил тот. — Но тебе не нужно. Баки придет и… — ...вышвырнет меня вон, — договорил за него Солдат, зная, что прав. — Но этого не произойдет. Я скоро уйду, — он пытался подобрать подходящие слова, и те обдирали его ссохшееся от долгого молчания горло. — Ты всегда можешь вернуться, — уверенно сказал Стив и накрыл его живую ладонь своей. — У тебя всегда буду я, Бак. Горло перехватило, Солдат сидел рядом со Стивом, боясь лишний раз пошевелиться. "Не уверен, что стою этого", — хотелось сказать ему, но Стив, наверное, что-то понял, потому что просто обнял его, невесомо-хрупкий, как цыпленок, и щекотно выдохнул в шею: — Ты мой. Любой. Это не изменится, что бы ни произошло. И Солдат заплакал. Брок. С моря дул пронизывающий до костей ветер, и Брок, опустив тяжелые ставни, зашел в дом. Здесь, на севере, он никогда не мог до конца согреться, сколько бы глинтвейна ни пил и как жарко бы ни топил камин. Он специально забрался в эту цивилизованную глушь с лучшей в мире медициной, отдав за новые документы половину всего, что имел, и должен был быть доволен, но не складывалось. Он мерз. Суровый климат был лучше для его травм — жара не подходила категорически, — но для душевного состояния он был убийственным. Хандра, привязчивая, как бездомная шавка, не оставляла его ни на минуту с тех самых пор, как он, тяжело поднявшись на ноги после "приключения", до основания разрушившего его жизнь, выбрался на пронизанный северными ветрами простор. Восемь месяцев дорогущего лечения дали результаты, и теперь можно было жить дальше. Зачем — неясно, но Брок был не из тех, кто сдается. Выбрался — живи, даже если проебал все на свете, получив в награду никому нафиг не сдавшуюся жизнь. Дрова в камине затрещали веселее, и Брок, тяжело опустившись в удобное кресло, вдруг вспомнил, что до Рождества всего ничего — два дня. Немногочисленные соседи, относившиеся к нему с незаслуженным уважением (по легенде Брок — бывший пожарный, пострадавший на службе, спасая чужие жизни), трепетно блюли традиции празднования Рождества, поэтому и его дом сиял мелкими огнями, но исключительно снаружи. Внутри же Брок запер три "гостевых" комнаты, оставив их холодными, и топил только первый этаж, но как следует. Броку нравился его новый дом: добротный коттедж на малонаселенном островке, сплошь состоящем из скал и окруженном бешеным северным морем. Нравилась неторопливость жизни, одиночество, почти отшельничество, но воспоминания о том, что когда-то все было совсем иначе, нет-нет да возвращались. Огонь в камине горел жарко, длинные языки живого пламени лизали новомодные экологичные брикеты из спрессованных опилок, сформованные в виде поленьев, а Брок вспоминал совсем другое Рождество. Как готовил впервые за много лет, потому что было для кого, даже рождественский кекс испек по всем правилам, как делала когда-то мать, а потом смотрел на розовые губы Роджерса, распахнувшиеся в немом удивлении. Как потом целовал его, разгоряченного глинтвейном и обилием вкусной еды, жалел, что у них нет камина, чтобы совсем уж атмосферно, и хотел настоящей зимы, многих зим — с ним. А потом в памяти всплыло совсем другое: глухая грязная сторожка, затерянная в бесконечном лесу, огромные пласты снега на еловых лапах, промерзшие насквозь кисти рук, попытки срубить сухую ветку и разжечь огонь. И Агент — Солдат, вечная головная боль Брока, с простреленным бедром, потерявший много крови. И глаза его — льдисто-прозрачные, живые. И как страшно было, что загнется. И радость, даже гордость, когда Солдат к вечеру тяжело поднялся, покачиваясь, как разбуженный среди зимы медведь, и вышел из сторожки. Потом вернулся с шишками, и они сидели, как два клеста, щелкая орехи, укрытые одним одеялом, курили. Брок гадал, когда их заберут, а Солдат… Солдат просто положил вдруг голову Броку на бедро и, докурив, уснул, хотя в его инструкции было написано, что это невозможно. — Я надеюсь, вы оба выбрались, — сказал Брок полыхающему за защитным стеклом огню. — И что у одного хватило ума прийти за помощью, а у второго — ни о чем не расспрашивать. Глупо. Сейчас, изуродованный, постоянно нуждающийся в поддерживающей терапии, он особенно остро хотел не-одиночества. Чтобы рядом был кто-то близкий, о кого можно было бы греться, слушая завывание ветра в трубе. Наверное, это и есть старость, до которой он все-таки надеялся не дожить. Иногда в такие моменты очень хотелось курить. Медики были категоричны: все вредные привычки исключить. Никакого курения, бухла и наркоты. Немного красного вина для крови и таблетки, таблетки, таблетки. Брок был не из тех, кто постоянно ноет и жалуется, но по вечерам иногда накатывала такая тоска, что хотелось утопиться в серой ледяной воде, постоянно бушующей и беспокойной, раз за разом разбивающейся о скалы. Но он выжил. Выбрался из мясорубки, вполне удачно зализал раны и забился в эту нору, трусливо не желая смотреть в глаза тому, кого вынужден был предать, пусть номинально. Но все они живы. И, откровенно говоря, чем дальше, тем больше Броку казалось, что в его случае это не такое уж и достижение. Ветер завыл особенно тоскливо, где-то на чердаке что-то упало, но Брок лишь выше натянул плед и прикрыл глаза — что бы там ни было, это не его проблемы. Огонь плескал под веки красным, голова стала тяжелой, и в ней раз за разом всплывали картины, причинявшие сладкую боль. Стив спит, уложив голову на согнутый локоть, и улыбается едва заметно, без вечной морщинки между бровями. Солдат точит нож — вжих-вжих, — его движения плавные, гипнотические, и огонь подсвечивает его волосы, делая их почти красными. Стив целует Брока утром того самого дня и говорит "до вечера". Солдат поймал зайца, живьем, и с удивлением смотрит в его выпученные от страха глаза. Нож в его руках едва заметно подрагивает, а во взгляде, брошенном на Брока, такая беспомощность, что, несмотря на голод, он разрешает: "Отпусти". Чертов несостоявшийся ужин улепетывает, петляя и путая следы, а Солдат вдруг придвигается вплотную, дышит Броку на губы, не вполне понимая, чего хочет, и Брок легко касается его волос, щеки, шеи, и Солдат прикрывает глаза. Стив выдыхает тяжело и хрипло, едва слышно постанывает, заливаясь румянцем, и Брок смотрит, смотрит, смотрит на него. Брок его лю… Солдат прыгает с третьего этажа на машину, и у Брока сердце частит от беспокойства. Они схлестываются с Роджерсом, и до Брока доходит, кто такой этот "Баки" — тот самый якобы погибший, первая любовь, лицом которого изрисованы все блокноты. К лучшему. Все к лучшему, верно? Все к лучшему. Стив. Он выбрался из парка на проспект за полчаса, и стоило ступить на расчищенный асфальт родного Бруклина, как в голове расцвело воспоминание: он находит на улице Другого Баки. Большого, отчаянно-потерянного, переломанного столько раз, что, кажется, он вот-вот развалится. И как он привел его домой, понимая, что почти ничем не может помочь. Что произошло невозможное, как в книгах популярных фантастов. И что-то случилось с Баки, с его смешливым, легким, родным Баки. От страха за него подгибались колени, но Стив знал, что этому Баки нужен тот, кто знает, что делать. Баки всегда нужен был тот, кто знает, кто поможет собрать те разрозненные разномастные куски, на которые он вот-вот развалится. И Стив принял его. Он принимал его любым. Сейчас, стоя посреди ярких огней охваченного рождественской лихорадкой города, он помнил, как Баки сухо, страшно всхлипывал ему в плечо и как от этих непривычных, диких звуков, невозможных в системе координат того Стива, внутри что-то мелко, противно вздрагивало. Было больно. Тогда он не хотел отпускать Баки, хотя понимал, что все анахронизмы рано или поздно самоустраняются. Что ему и так позволили заглянуть чуть дальше, чем положено. И там, в будущем — или в параллельной реальности — его Баки будет одиноким, неприкаянным и неровно сросшимся. Баки тогда ушел, постоянно оборачиваясь, и глаза у него блестели от наконец пролившихся слез. Стив перешел на бег раньше, чем осознал принятое решение: до того места, где когда-то стояла ветхая деревянная лачуга, которую он считал своим домом, было всего полквартала. Ему быстро стало жарко, он ловко избегал столкновений со спешащими по своим делам прохожими, и сворачивал, сворачивал в переулки, радуясь, что, одержимый тоской по прошлому, уже успел убедиться, что на месте его дома вырос красивый торговый комплекс. Баки был там. Вышел из ярко освещенных дверей, появившись будто из ниоткуда, съежился, стараясь сделаться незаметнее, но Стив уже увидел его, догнал. Он успел. Успел воспользоваться странным чудом, сдвигом пластов времени. Получил настоящий подарок, лучший из невозможных. — Бак, — тихо сказал он, без страха беря его за руку. — Баки. Тот обернулся, и Стив понял, что они оба только что вернулись оттуда, из места, которого больше — или пока — не существует. Глаза Баки по-прежнему были влажными, и Стив обнял его так крепко, стиснул, как не мог тогда, в прошлом. — Ты сказал, — хрипло выговорил Баки, даже не пытаясь освободиться, — что я твой. — Мой. Любой. Это не изменилось, — горячо заверил его Стив. — И ты можешь вернуться ко мне прямо сейчас. Баки медленно, будто сомневаясь, обнял его в ответ, и они стояли, срастаясь заново, на самой границе света ярких огней торгового центра, стоявшего на месте их общего дома, и уютной тени. У них все было впереди. С Баки — да. С ним Стив успел. Баки. — Это Седьмой, — Солдат был в этом уверен. — Ты знаешь Седьмого? У Стива сделалось сложное лицо. Он взглянул остро, а потом потупился и поджал губы. — Знал. Близко. Мы с ним были… — Знал? Были? — Зимний поставил обратно фотографию Седьмого в красивой рамке и убрал заново распущенные волосы за ухо. Стиву нравились его волосы. — Да. Он погиб, когда… Во время "Озарения". Солдат секунд тридцать пытался сообразить, надо ли разубеждать Стива, от которого Седьмой отчего-то захотел скрыть, что выжил, но потом снова взглянул на глубокий залом между его бровями, на темные круги под глазами и решил, что ни одна тайна не стоит его страданий. — У меня другая информация, — просто сказал он. — Вероятность того, что он жив, — девяносто процентов. Стив приоткрыл рот, непривычно растерянный и — Солдат почувствовал это всем собой — несчастный, потом нахмурился, но все-таки спросил: — Ты уверен? Солдат ожидал, что Стив начнет расспрашивать, откуда они знакомы, но как сам он не спросил, что значит "близко знал", так и Стив не стал трогать опасную тему Гидры. Солдат ушел оттуда, верно? И Седьмой тоже. Поэтому на вопрос он просто кивнул. Девяносто процентов вероятности выжить — это больше, чем когда-либо было у него самого. Но он здесь. — Его звали… зовут Брок, — сказал вдруг Стив. — Мы были любовниками. Солдат знал, что такое секс, но Стив сказал "любовники", а оно не от слова "секс", а от слова "любовь". — А мы? — спросил он, вспоминая тонкие руки на своей шее и теплое дыхание крошки Стива у виска. — А мы с тобой, — Стив бережно, давая передумать, обхватил его затылок ладонями и потянул к себе. Солдат поддался, в который раз за сутки обмирая от ощущения близости с другим человеком, не прописанной ни одним из протоколов. — А тебя я любил, Бак. С Броком было сложнее и проще одновременно, но мы с ним… не успели много всего. Оставались врозь, даже когда находили время побыть вместе. А с тобой… я так и не перестал быть твоим. Солдат бережно коснулся его губ своими. Так, как за последние семьдесят лет позволил себе всего раз — с Седьмым. Стив тихо выдохнул и поцеловал его — одними губами, почти невинно, но внутри будто расплавилось все, горячо, больно провернулся заевший механизм, и Солдат прижался крепче. Ему было хорошо. — Я знаю, где он может быть, — глядя Стиву в глаза, произнес Солдат. Ужасно хотелось еще раз его поцеловать, но мысль о Седьмом засела в голове, как гвоздь. — Если хочешь. — А если он — нет? — спросил Стив. — Скажет. Люди разговаривают, — повторил Солдат когда-то услышанную от Седьмого фразу. — Словами через рот. Стив вдруг странно улыбнулся, будто знал, что Солдат это не сам придумал, и снова потянул его к себе. От прикосновений его горячих рук у Солдата шумело в голове. Одежда казалась тесной, и внутри, где-то в животе и ниже, все уже полыхало. Как когда-то давно. От одного взгляда. От каждого случайного прикосновения. — Мы его найдем, — пообещал Солдат, крепко прижимая Стива к себе. — Если ты этого хочешь. — Как ты это себе представляешь? — спросил тот. — Как, Бак? — По коорд… — Я не об этом, — Стив погладил его по волосам, пропустил их между пальцами, и Солдат завис. Губы горели, он облизал их, чувствуя, как у Стива учащается дыхание. Если бы привычка усваивать информацию в любом состоянии не была вбита в него на уровне рефлекса, Солдат бы уже забыл, о чем они говорили. — Я знаю страну. Видел… некоторые документы. В чем сложность? Стив вздохнул и еще раз мягко поцеловал Солдата. — Что мы ему скажем? Солдат иногда совсем не понимал, как устроены люди. Его в Гидре упростили. Переписали девяносто процентов протоколов, минимизировав количество ошибок. Остальные человеческие существа казались ему сложными. Все, даже Седьмой, хотя тот отлично представлял себе, как именно нужно обращаться с Солдатом, чтобы не ставить его в тупик. — Цель визита? Стив невесело фыркнул и прижался щекой к щеке. — Хотел бы я, чтобы все было так просто. — Не нужно усложнять. Норвегия. Один из островов. Ты со мной? — Я даже знаю, какой именно остров. И номер дома. Что ж, Стива Солдат недооценивал. Он сам не знал точно не только название острова, но и не мог со стопроцентной вероятностью допустить, что Седьмой уцелел. — Встретимся в Финляндии через три дня, — предложил Солдат, мысленно перебирая варианты безопасного выезда из страны. — Возьмем мой джет, — улыбнулся Стив, решая разом десяток проблем. — Выезжаем через пятнадцать минут. Солдат подумал вдруг, что не ошибся ни когда первый раз пошел за ним, ни в прошлом, когда узнал его из всех на людных улицах давно переставшего существовать Бруклина, ни сегодня. Брок. Шторм разыгрался не на шутку, и Брок, подкинув еще дров в камин, все-таки выполз на кухню. Нужно было переделать массу мелких дел: принять лекарства, достать из морозилки индейку, принести из подвала вино, проверить тесто. Рождество было, пожалуй, единственным праздником, который он отмечал, куда бы его ни забрасывало. Вспомнилась украшенная ветка пальмы в Намибии и жареная на костре косуля вместо индейки. И занесенная снегом Финляндия, крошечный домик, в который они набились, как сельди в бочку, пустили по кругу фляжку с коньяком, курили и травили семейные байки. И почти стершееся Рождество — первое, которое он помнил. Мать подняла его, чтобы посадить ангела на вершину пушистой ели. Избушка, спальники и Зимний, приволокший зайца. Глинтвейн, имбирное печенье и Стив, розовеющий от поцелуев. Скалистый берег, бушующее море, индейка, которую ему не съесть, одиночество. Руки перетирали специи, нарезали овощи на салат, откупоривали вино, наливали в бокал — и все это без участия головы, занятой совершенно не рождественскими мыслями. О том, что пройдут годы — доктора прочили ему долгий век, — а он будет вот так бессмысленно переползать из одного дня в другой. Может, ловить рыбу, что-то есть, кое-как общаться с немногочисленными соседями. Через год-два, может, сподобится выбраться из глубокой норы, в которую сам загнал себя, и съездит в приличный бордель. Может, у него даже встанет после Роджерса на кого-то еще. Но дальше что? Он никогда не жил ради процесса, хотя следовало, наверное, научиться, когда психика была гибче, а тело моложе. Все казалось, что стоит выбраться вот из этой заварушки, выжить-потерпеть-превозмочь, и она начнется. Жизнь. Найдется кто-то близкий, с которым можно будет спать в обнимку и махнуть на недельку на острова, чтобы пить ром и трахаться на кромке прибоя — как в дорогом порно. Близкий нашелся — нашлись, если уж совсем начистоту, — но заварушка в этот раз оказалась Броку не по зубам. Выходило, что он и не жил толком. Только в детстве, когда все было впереди, и в подростковом возрасте — урывками, яркими вспышками уверенности, что все в этой жизни ему по плечу. Брок долго обольщался, что так и есть. Но не сегодня. Первое Рождество, когда можно никуда не торопиться, ничего не ждать и ничего себе не обещать на следующий год. “Я был плохим мальчиком, дорогой Санта, но я ни о чем не жалею”. Почти. Первые месяцы он все время искал глазами широкую спину, инстинктивно оглядывался, но вокруг была пустота. А потом она поглотила его, затянула все вокруг, как серая хмарь — небо. Стала привычной. Глинтвейн был готов. Его запах в сочетании с морозным воздухом всегда напоминал ему о счастливых временах, но сейчас вызывал только приступы острой, черной тоски, от которой некуда было деться. Первый глоток пряного вина немного разогнал стылость, грызшую кости, и Брок на мгновение прикрыл глаза, ни о чем не думая, что в последнее время было для него роскошью — в одиночестве от навязчивых мыслей не было спасения. Звуки беснующегося моря и шквального ветра, разбивающегося о стены и крышу, вдруг поменяли тональность. Брок плотнее задернул тяжелые шторы на окне и вскинул многозарядное ружье. Может, и паранойя, но осторожность еще никому в этой жизни не создавала проблем. В дверь постучали ровно через сорок секунд, и Брок, прислушавшись, вдруг спросил себя — а стоит ли вообще переживать по какому бы то ни было поводу? Ну, нашли его заинтересованные лица — дальше что? Неужели будет хуже, чем есть? Прихватив еще и любимый Глок, Брок пошел к двери. Кто там, спрашивать смысла не было, и он, накинув поверх толстого “рыбацкого” свитера куртку, все-таки открыл. Его едва не снесло мощным порывом ледяного ветра, обсыпало колючим сухим снегом с ног до головы, и в следующее мгновение он уже оказался отрезан от внешнего мира плотно закрытой дверью и… — Мы прилетели, — с обычной своей каменной рожей констатировал Зимний. — Ты сказал можно, если край. Брок уложил на длинный подзеркальный столик ружье, растер грудь, стараясь не смотреть на Стива, по-прежнему красивого настолько, что глазам больно, и притянул тяжелую голову Солдата к плечу. — Зимний, детка, это касалось тебя. — Это тоже я, — Солдат потерся лицом о плечо, щекотно фыркнул в шею и отстранился. Броку он всегда напоминал кошака. Всеми своими бесоебскими заскоками, привычками, манерой жрать и спать, когда не надо охотиться. — Мы вернулись, Седьмой. К тебе. Брок наконец взглянул на Стива, продолжая массировать Солдату затылок под в кои-то веки чистыми блестящими волосами. Стив стоял у самой двери. Под расстегнутой короткой летной курткой виднелся свитер, и Брок вдруг подумал, что черный цвет только подчеркивает изможденность и темные круги под глазами. Брок искал и не находил ни единого признака нервозности или осуждения. Брок не любил оправдываться и объяснять свои действия, которые считал правильными в своей личной, часто сильно отличающейся от общепринятой, системе координат. Именно поэтому он ничего не сказал Стиву — их системы координат не совпадали настолько, насколько вообще возможно. Он так думал, пытаясь заглушить тоску по нему все эти месяцы. Он думал так еще минуту назад, ровно до того мгновения, как Стив шагнул к ним с Солдатом и обнял обоих. Коснулся мягкими родными губами изуродованной скулы и спросил: — Больно? Да, больно было, но не снаружи, а где-то внутри. — Нет, — почти не соврал он. — Я хочу есть, — вернул все в более прозаическое русло Зимний. — Есть пожрать, Седьмой? — Меня зовут Брок. Пройдешь по чистому полу в своих говнодавах — жрать не дам. Зимний, еще раз ткнувшись холодным носом в шею, ловко выступил из своих ботов и исчез на кухне. А Роджерс остался. — Ты жив, — сказал он Броку в губы. — Остальное неважно, слышишь? Когда-нибудь он ему обязательно все расскажет. Но еще не сейчас. Не сегодня. Зимний громыхнул на кухне пустыми кастрюлями, и Брок фыркнул — как есть кошак, остающийся бесшумным и незаметным только на охоте. Но не тогда, когда хочет есть. — За семь часов перелета он съел три пайка, — едва слышно поделился Роджерс, целуя Брока в шею. — Скажи, что тут есть супермаркет. — На соседнем острове, — мало что уже соображая, выдохнул Брок. — Шторм. А в погребе… все есть. На пару дней хватит. Сейчас было неважно, как все это будет потом. Они оба, единственные, о ком он беспокоился до бессонницы и ночных кошмаров, были тут. С ним. С остальным они как-нибудь разберутся. *** Проснулся Брок от абсолютной тишины изнутри и снаружи. Роджерс сопел рядом, а Солдат — Баки, пора приучаться звать его Баки — тоже вскинулся, подняв лохматую голову и прислушиваясь. — Пищит. Кто-то, — одними губами произнес он. — Внизу? В пижаме Брока, взъерошенный и небритый, он вполне тянул на лучший утренний вид из возможных, если, конечно, не брать в расчет Стива, отсыпавшегося, похоже, за последние восемь месяцев. — Точно не в доме, — так же тихо ответил Брок и убрал тяжелые волосы Баки за ухо. — Я посмотрю. — Лежи, — с новой интонацией, суть которой Брок пока не уловил, приказал Баки. — Я гляну. Придвинувшись вплотную, он на мгновение навис над Броком, внимательно глядя в глаза, без слов спрашивая обо всем том, о чем они вчера не говорили, и, видимо, верно расценив такой же безмолвный ответ, поцеловал — медленно, тягуче и привычно — и бесшумно выскользнул из-под одеяла. Пижама интригующе натянулась на нем, и Брок счастливо прикрыл глаза. Тоска, грызшая его кости, похоже, в этот раз ими подавилась. — Смотрите! — как-то удивленно воскликнул Баки, и Брок, уже задремавший, выпал обратно в реальность. — Это не медведь, — зачем-то добавил он. Стив сонно пошевелился и открыл глаза, уставившись на добычу Баки так, будто всю жизнь мечтал увидеть огромный черный ком блестящей шерсти и высунутый откуда-то из его недр розовый язык. — Но оно мальчик. — Он, — прочистив горло, вставил свои пять центов Роджерс. — Барнс, ты катастрофа ходячая, — произнес Брок, заранее согласный на что угодно, хоть на собаку, лишь бы эти двое продолжали так улыбаться. — Краш — хорошее имя. Очень… кобелиное, — глубокомысленно заключил Баки. — Он сидел в коробке на пороге. И… мы же его оставим, Брок? За это “мы” и просительный тон, за взгляд Стива и то тепло, которое разлилось внутри, Брок был готов оставить дома даже адскую гончую, поэтому просто кивнул. Барнс, победно вздернув в воздух кулак, тут же улегся на свое место, не забыв прихватить пыхтящий и поскуливающий комок их новой головной боли. — Вдруг он блохастый? Барнс, это к вам зараза не липнет… — Вот, — Барнс раздвинул длинную шерсть и показал желтый ошейник, испещренный цифрами и полосками штрих-кода. — Тот, кто оставил его тебе, знал, что делает. Стив погладил Катастрофу по голове и улыбнулся. За окном тоже было тихо, уютно мигали лампочки уличной иллюминации, а на душе у Брока впервые за долгое время было спокойно. Пусть. Иногда, чтобы начать с нового листа, нужно сначала пережить катастрофу. Брок об этом знал, пожалуй, лучше всех.