Я люблю тебя, Шастун

***

— Это вообще-то моё место… — Сенька запинается и сжимает руки в кулаки, — ты не мог бы… — Хуй — вот твоё место. Антон огрызается как-то лениво, закидывает рюкзак на парту и удобнее устраивает себя на стуле, развалившись. Его видок так и кричит: отсоси, я не уйду. Отсоси, потом проси. Просто отсоси. Что больше нравится? Первая парта второго ряда — законное место Сеньки Попова, и на неё обычно никто не претендует, ибо кому она сдалась, они ж не долбоёбы. Но сегодня… совершенно другая история. Кабинет маленький, мест их огромному классу не хватает, и последней шастуновской парты здесь попросту не существует. Ну не на полу же ему сидеть, правильно? А Серёга молодец. Уёбок просто не приходит и счастливо себе спит дома. Чтоб все так жили, а. Так что Сенька вертится вокруг парты и не знает, чё ему, сука, теперь делать. У него щёки от возмущения горят и взгляд направлен в пол. Кроссовки — ебать, интересное зрелище. Смущается прямо как цаца в магазине, выпрашивая у любимого кошелёк. Необщительный. Себе на уме. Придурок. Будь проще — и люди к тебе потянутся, вообще не его тема. Антон почти физически ощущает, как Попову некомфортно. Если б это ещё волновало самого Шастуна, ага. Садится так аккуратненько и руки на парту складывает, впиваясь взглядом в доску — влево, вправо ни-ни. Как будто внешнего раздражителя для него нет в принципе. В природе. Обоссаться как смешно, особенно если взглянуть на выражение его лица: Сенька как будто сожрал тухлую помидорку и залил это дело лимонным соком. Белиссимо. С этим занудой вообще сидеть никто и никогда не хочет. Он же по-человечески не понимает, на языке книжек общается — вырвать лист и подтереть то бишь. Антон честно пытается слушать то, что рассказывает старая маразматичка — в телефон тыкать лениво и как-то не хочется с утра пораньше, а других дел у него всё равно нет. Получается слабо. Слушать. Мозг за столько лет первоклассно осваивает функцию фильтра ненужной информации. Придётся поблагодарить его за это на ЕГЭ, когда оно само собой завалится. Биология. Чё он там не знает? Пестики, тычинки, аптека за углом. Старая добрая классика. У него взгляд за Арсения цепляется и не желает отъебываться, потому что это всё, как последняя чипсинка в пакете, которая так и манит. Так и манит, чертовка. Попов постоянно что-то усердно пишет в тетрадке, что хочется от охуения кашлять и долбить себя по спине. Он чё серьёзно за училкой записывает? Нет, ну, Антон, конечно, знает, что он того — с придурью, причём давно, но чтобы настолько? Конкретно так — того, но красивый, зараза, хоть волком вой и лапой по сердцу скреби. Привлекает. Шастун ещё лет в пятнадцать осмысляет, спокойно, надо сказать, осмысляет, что девочки вообще не его тема. Но за ними хоть понятно, как приударить. А этот? За хуй его что ли подёргать вместо косички… Да и какие в пизду девочки, когда у него под боком такой одноклассник? Его одновременно затискать хочется и удавить к чертям за вредность. Пусть уж они, бабы, там как-нибудь сами между собой разбираются, пока Антон решает дать или взять. Вот он пишет, губы кусает, когда ошибку делает и чёркает, а Шастуну вздёрнуться хочется от этого зрелища. Вздёрнуться и больше никогда на это не смотреть, даже с неба, но отлипнуть — такая проблема похлеще толщины озонового слоя и тающих ледников. — Ты во мне дырку протрёшь, — Сенька шепчет и глазами в него стреляет с укором. — А твой мужик разве не обрадуется новинке? И взгляд в ответ это просто: закройте за Шастуном крышку гроба, ему, кажется, пора. Но флиртует он так. Чё непонятного? Антон и сам не знает, почему так бесится. Ну видел он пару раз, как хмырь какой-то Сеньку из школы на тачке забирал. И что с того? Может быть это вообще родственник или друг. Ага. Конечно. Объясните это буйному влюблённому сердечку. У него гормоны бушуют так, что ни один ураган и рядом не встанет, зассыт. — Молодые люди на первой парте, мы вам не мешаем? Не хотите выйти и войти, когда успокоитесь? О да, Лариса Пална, войти Шастун точно не откажется. А вот выйти — не факт.

***

Антон Шастун искренне любит физру. Серьёзно. Может быть он тупой, но ему куда больше нравится бегать, прыгать и скакать, чем раскидывать остатки мозгов на какой-нибудь алгебре, химии, хуйне. Воистину божественный предмет, да ещё и три раза в неделю. Класс. Да и все эти жопы в коротких шортах, красивые ноги и упражнения на матах восемнадцать плюс. Огорчает одно: Сенька никогда не занимается. Сидит себе на скамейке, читает учебник, как будто ему это в жизни пригодится, и поправляет пидорские очечи на умном ебле. И это пиздец раздражает. Антон ведь видит, что он не юродивый и не больной, если и болеет чем, то скорее недостатком воспаления жопы от ремня. И где только справки вечные достаёт? Рисует он их что ли? Когда начинается волейбол, Шастун совершенно точно полностью поглощён игрой и вообще в сторону скамейки не смотрит, вот ещё. И, разумеется, абсолютно случайно попадает Попову мячом по голове, в секунду оказываясь рядом. Бегун-любовник, блять. — Не сильно я тебя? А то мало ли… жалко будет такие ценные мозги похерить, — старается, чтобы голос звучал максимально ядовито, но что-то подсказывает: карьера великого актёра машет ручкой на прощание. Пока-пока. Особенно пока-пока, когда он глаза эти огроменные видит. Антошка наклоняется над ним и своим цепким взглядом изучает видимые повреждения. Прилетело ему не сильно, но Сенька морщится и едва ли не пищит. Ещё бы — человек к волейболу не привыкший. — Херить это вообще твоё, Шастун, — огрызается и с обречённым видом трёт руку, которой свою голову в последний момент прикрыл. Отбить не судьба видимо. Ишь ты, какие слова он говорить умеет. Где тут раковина? Рот с мылом надо помыть. — А ты, радость моя, проверял что ли? Арсений бросает ему мяч, целясь в живот, а Антон никак не может остановить собственный ор. Как говорится: если б я мог не орать, я бы не орал. Прости Господи.

***

— А ты чё тут? Антошка врывается в класс, хлопая дверью так, что стёкла дрожат, и Арсений вздрагивает. Ну последнее точно правда. Он ведь на сто процентов не от мира сего. Приём-приём: Антон Шастун не кусается, перестаньте так волноваться. Как поняли, приём? Пиздец цирк, конечно. Зачем двух клоунов забыли? — Дежурю. — Один? — Потому что правда, где его лодырь-сосед? Ах да, такой ведь не имеется. Пидорасня пидораснёй, но постоянно на первой парте Шастун сидеть не нанимался. — Нет. С воображаемым другом. — А у тебя разве есть какие-то другие? У Антона рот закрывается так же резко, как и открывается двадцатью секундами ранее. Какой чёрт его вообще дёрнул в класс вернуться? Ах да, пакет с кроссовками. На улице всё-таки не май месяц, а в ботинках на физре не побегаешь — вот и приходится сменку таскать. Но во всём остальном он мальчик крутой, вы не подумайте. Например, очень круто обижает людей и заставляет резко повернуться к себе задницей. Сколько там в градусах? Триста шестьдесят? Он просто в геометрии дуб дубом. Антон трёт свою дурную черепушку, понимая, что явно перегнул палку. Но опять же: откуда он мог знать, что это Попова обидит? У него ведь на лбу не написано: я — страдающий социофоб. Какие претензии? А плечи-то у Попова напрягаются — факт. Да и сам он становится каким-то уж слишком хмурым. — Да забей ты. У меня просто юмор такой — отбитый. Я сначала говорю, потом думаю. Шастун подходит к нему ближе и разворачивает к себе. Он надеется, что «извини» отпечатается у него во взгляде, потому что языком уж слишком сложно. Во всяком случае, говорить. — А я и забил, Шастун. Арсений с себя руки скидывает и угрожающе крутит тряпку в руках, с которой остатки мела так и летят в разные стороны. Почему она вообще такая сухая? Прямо как его отношение к Антошке. Это обижает вообще-то. Даже лосей ростом под потолок. — Можно и я тебе забью, а, Сенечка? У него улыбка яркая-яркая. Ей самых буйных пациентов в дурке можно отпугивать. Искренняя то есть. Но Попов на это только губы кривит и всё отвернуться пытается. Скотина. Чего ему не хватает, а? Страсть есть, химия у них ну уж точно есть (зря что ль расписание глянул), белых простыней только для полного счастья не хватает. Сенька вообще дурной какой-то. Антошка вообще привык, что стоит ему пальцем поманить, и желаемый субъект сразу явится, стягивая с себя что-нибудь по пути. Но по закону подлости не Арсений. Он смотрит на него, как на говно в унитазе, и старательно делает вид, что не врубается. А может и правда тупой? Не прямо, чтобы совсем тупой — отличник всё-таки, а по жизни тю-тю? — Голову бы тебе кто забил. Гвоздями. А то ведь последние мозги в спешке сваливают, — Арсений цокает языком и пытается выглядеть невозмутимым, но Антон-то видит, что его опять в краску бросает. Какая прелесть, ёбаный в рот. — Ну давай хоть с дежурством помогу. Может и из меня труд человека сделает? Антон, переполненный решимостью, скидывает на пол рюкзак и идёт составлять на парты стулья. При этом он вообще не понимает, как в этой стране совмещается запрет на детский труд, зарплаты школьного персонала и дежурства по школе. Ну серьёзно: как? — Что-то я сомневаюсь. Вот ведь хомо сапиенс, блять.

***

Антон, 21:50 Сень, чё задано на завтра? Арсений, 22:00 Ты не делаешь домашку, Шастун. Ссаный игнорщик. Антон, 22:01 Не делаю. Антон, 22:10 И чё ты молчишь? Арсений, 22:20 Дз делаю. Антон, 22:23 Помочь? Арсений, 22:25 Побойся Бога, Шастун. Антон, 22:30 Если б я боялся, Сенечка, то пидором бы не был)) Ну прямым же текстом, а! А козлу всё одно: рога их дальнейший жизненный путь загораживают. Нихуя не видно, это ж надо такие отрастить. И ещё вдобавок по имени не зовёт, вы только посмотрите. Официоз, уровень: Сенька. Как жить в таких условиях, а?

***

Когда их с Поповым ставят в паре делать проект по истории, Сенька ещё как-то пытается отпираться, утверждая, что и один справится, а Антон в предвкушении трёт ладошки. Он ждал этого десять лет в Азкабане. Как же удачно Матвиенко в свою Прагу сваливает, а то не обломилось бы Шастуну ничего из этого. Он даже совсем не против делать презентацию о Сталинградской битве. Главное, на кровати и без ноутбука. А так вообще без проблем, он в деле. Попов ещё какое-то время предлагает, что может сделать работу сам, ему не сложно, а они потом просто прочитают её вместе перед классом, или можно скидывать друг другу слайды и обсуждать по телефону, хотя ещё лучше в вк, но Шастун, с самым серьёзным видом из всех своих самых серьёзных видов заявляет, что хочет погрузиться в тему как можно глубже. Ну-ну. Перед учёбой Арсений устоять не может. А учителя ещё что-то говорят про то, что от неё одна только польза. Врут или нет? Ну это с какой стороны глянуть. Шастун, например, сейчас очень их болтливости рад. — Ты проходи, Сень. Располагайся, чувствуй себя, как дома. Всё равно ведь будешь здесь жить. Когда-нибудь после дождика в четверг. Антон скидывает с себя ботинки, куртку, закидывает вещи в шкаф и с этим же помогает гостю, потому что Попов не выглядит как человек, который в ту же секунду начнёт хозяйничать в чужом доме. Он осматривается. Располагаются они в комнате Антона. Ну, а где ещё им быть? За компьютером. Шастун притаскивает туда печенье, конфеты, чай и сок на потом. Потому что ему что-то подсказывает: сидеть им тут придётся долго. Выступление ведь нужно не на пять минут подготовить. Сидят. Сенька пытается что-то делать, печеньку слишком громко грызёт (или она сама по себе слишком громко хрустит), когда мышкой щёлкает. Серьёзный, типа Антон его действительно сюда учиться притащил. Ага. Ещё в древности люди вели добычу на свою территорию — родные стены и от нервяка, и от недотраха подлечат. Шастун на это надеется. Ну или можно будет по-другому сей вопрос решить. Как уж карта ляжет. — Сень, а, Сень, я тебе совсем не нравлюсь, да? Антон к нему ближе тарелку с печеньем подталкивает, потому что худой такой, смотреть страшно, того и гляди в обморок ёбнется. Ещё поднимать его потом. Да и выглядеть это должно мило, заботливо и так далее по списку, Шастун в эпитетах не силён и вообще в ухаживаниях. Но ему самому бы понравилось. Это же печенье! Кто не любит вкусно пожрать? Но на самом деле он нервничает, поэтому и двигает тарелку к нему ближе и ближе, руки занять чем-то хочет. Его к Попову, как магнитом огромным, тянет, так что антошкиным самым страшным кошмаром становится вариант «не нравишься» в ответ услышать. — В каком смысле? А ещё его прозорливость, о которой легенды слагаются — ну просто ужас. Вот есть рассказы о подвигах, а есть о том, как Арсений постоянно тупит. И то, и то занимательно, как сказка для детворы. — В кривом, блять. Ты из меня идиота не делай. — Да зачем мне? Ты и сам неплохо справляешься, — Сенька улыбается и пожимает плечами. И правда: зачем? С этим сложно не согласиться. Антон бьётся головой об стол. Печенька трагично падает на пол. А потом Шастун понимает: он ему улыбается!

***

Антон почему-то не помнит, как так получается, но он опрокидывает на Арсения полный стакан томатного сока. И пока Попов с охуевшим видом сидит обтекает, Антон жмурится и молится всем богам о чудесном спасении: может он сквозь землю провалится? Было бы здорово. Вот прям то, что нужно. Ой не так начинаются нормальные отношения. Ой не так. Шастун вообще-то прикидывал, что они сходят в кино, парк, кафе и как охуенно им будет вдвоём, а теперь он явно пойдёт нахуй. Причём один. Арсений для него не просто развлечение, это что-то, что сидит глубже. Прямо внутри, вот прямо сейчас. И покоя не даёт ни на секунду. Сеньку хочется себе, чтобы время проводить, узнавать, что в дурной голове творится: чем дышится, чем живётся. А теперь что? Провал. Полный провал, Господи. Стыдно-то как, а. Может это, томатное побоище, удастся вытереть как-нибудь? Собой, как вариант. Провинился — исправляй, хули. — Хочешь, можешь на меня тоже вылить, — Антон открывает один глаз и смотрит на него с опаской: у Арсения по груди киношная кровь течёт, но в целом он выглядит, как человек безобидный. — Зуб за зуб типа. — Ты идиот? — И тон такой спокойный, весёлый даже в какой-то степени. Так не говорят люди, которые хотят уебать и закопать труп в подворотне. Антон в этой теме шарит, косячить — это его кредо в какой-то степени. Он как-то за день умудрился заебать абсолютно всех, так его вечерком в комнате заперли и не выпускали до завтрака. Нервишки восстановить — это святое. Правда это в лагере было, там законы свои. — Ты только сейчас заметил? — Ага. — Давай, иди в ванну. Смой это с себя, я тебе шмотки какие-нибудь выдам. Ну не ходить же в этом, да? Арсений с ним не спорит, прётся в ванну, чтобы эта хуйня ещё сильнее всё вокруг не заляпала. Антон в его отсутствие успевает убрать лужу под стулом и следы от сока на кресле. Пятна всё равно останутся, но сейчас он просто не успеет их хорошенько замыть. Потом. Всё потом. Антон встряхивает головой, пытаясь понять, чё он только что забыл, по ощущениям что-то очень и очень важное. Кто-нибудь бы точно сказал: дохуя, дохуя важное, Тош. Шаст бегает взглядом по комнате, вспоминая, и только потом, когда челюсть отвисает до пола и капает слюна, до Антошки наконец-то доходит, чё он, блять, забыл. Шмотки в ванную притащить. Вот чё. Ну не дебил ли? Сенька предстаёт перед ним практически в чём мать родила, слава богу, хоть полотенце на бёдрах имеется, но это вот вообще нихуя не проблема. Богатое воображение — ключ к успеху, особенно когда кроме своей ладошки не светит ничего. Во всяком случае, с этим чудовищем, ой, чудом в перьях. Шастун кашляет, пытается поднять своё сердце и самообладание с пола, но потом смотрит на него, и всё к чертям обратно летит. Эти мокрые волосы, ключицы, кадык. И Арсений на удивление не выглядит дохлым и уж совсем тощим, как палка, это всё свитера его огромные и толстовки вводят людей в заблуждение. Не спортсмен, конечно, но всё равно сложен так, что облизать хочется каждый ебучий сантиметр вдоль и поперёк, а потом на повтор ставить — снова и снова. Или дело в самом Антоне? Может быть, он окончательно и бесповоротно тронулся умом в сторону ориентации «Арсений»? Шастун даже моргать перестаёт, пока Сенька смущенный, но явно довольный произведённым эффектом стоит и обнимает себя руками. У него щёки после душа раскраснелись, и слава богу в квартире тепло, а то ещё заболеет, на законных основаниях потом физру прогуливать будет. — Несите чаю, я кончаю… Антон даже голос свой не узнает, говорит тихо и сбивчиво, будто только что с луны свалился, а не родился семнадцать лет назад. — Что, — губы в улыбке гнёт, — так быстро? Мне в сторону отойти или меня не заденет? Не помешает, Сень. Ты — херова Ванга.

***

Даже Антон Шастун знает, что встречаться с Антоном Шастуном — проблема. Так уж выходит: небо голубое, трава зелёная, он — дебил. На этом собственно и держится его хрупкий подростковый мирок, жизненный баланс или что там ещё можно сюда приплести. Вот честно, лично он сам сбежал бы от такого парня, только пятки бы сверкали, но, блять, он так рад, что у Арсения Попова на этот счёт совершенно другое мнение. Другие взгляды. Вот он смотрит на него, как на кусок долбоёба, как на умственно-отсталого дегенерата, перекись на руки льёт, а на душе так хорошо и трепетно становится, потому что: а) смотрит, б) заботится. Они встречаться-то начали вот-вот, недавно: с условием, что Антон не будет творить совершенно никакую хуйню и вообще прикинется паинькой. Проходит неделя: однако, здравствуйте. Тоха снова при делах. И что мы имеем в итоге? Совершенно влюблённый взгляд Шастуна, и злой — Арсения. Вот он губы сильно-сильно сжимает и как будто ляпнуть заслуженный упрёк хочет, а потом залить ту штуку в антохин рот, чтобы от нецензурной брани его обработать. Ну, а чё, вполне ведь заслужено. Он, может быть, даже стерпит, от Сеньки и такое в радость. Но вообще, Антон бы выбрал: ну поори, ну поори ты на меня, Господи. Что-нибудь на букву «е» крикни. Чего себя сдерживать, если хочется? А ведь хочется, по глазам видно, как хочется. Он ими его сверлит, а на Шастуна умиление накатывает одной огромной волной, а потом добивает маленькими. Ах. И это «ах» пиздато всё описывает. — Ну и чего вы с ним сцепились? Скажи мне, будь так любезен. Не выдерживает всё-таки! Молчание — золото, спросить не грех, да, Сенечка? Арсений фыркает, а у Антона от этого фыр-фыр улыбка от уха до уха, но зря так-то. Губа разбита будь здоров, побаливает, особенно от резких движений. Арсений снова щедро льёт перекись на разбитые костяшки пальцев — Антон не сдерживается, шипит, потому что это, блять, резко и поэтому вдвойне больно, и он пиздец как благодарен, когда Попов наклоняется и дует туда, где бобо. Приехали. Только «у собачки боли, у кошечки боли…» не хватает. Нет, ну, а что? Очень даже в тему. За что ему такое счастье? Чем он Сенечку заслужил? Такой бестолковый, дурной, вспыльчивый. Он сильнее жопой в столешницу упирается, потому что от всех этих эмоций кружится отбитая голова. Антон чувствует себя не ебаться, как хорошо, и у него аж в глотке чешется от того, как лизаться охота. Жуть! Но Тоха не настаивает, не торопит, да и вообще… губа же. Кашляет и кончиками пальцев проводит по запястьям Арсения, когда он дёргается от неожиданных резких звуков. Его ещё от увиденной драки потряхивает, потому что Сенька чемпион по «скажи насилию «нет». Попова прикосновения успокаивают и даже заставляют улыбнуться — коротко, но душевно так, как только он один умеет. А для Шастуна это как ебучая анестезия, потому что он не чувствует ничего кроме желания прижиматься и ласкать. Кто бы мог подумать. Он встряхивает головой, отгоняя наваждение. Ответить ведь надо наконец. — Пиздит много. — Антон под его укоризненным взглядом теряется и уже думает прикусить язык. Да-да. Они договорились несколько дней назад, что Шастун наконец-то начнёт следить за тем, что из его рта вылетает. — Треплется дохуя, — да ёбаный ж ты в рот, почему это так сложно? Арсе-е-ений… за что? — Нелестно высказывается, — во! Уже лучше. Сенька может им гордиться. Ну почти. — Блять! Да ебал я его в рот, а. — У него нервная система ходуном ходит только от воспоминания об этой мерзкой роже у себя под кулаком. Ну заслужил же, сука такая — заслужил и получил незамедлительно. Всё честно, хули сопли разводить, оно того не стоит. — Ладно, его не ебал. Тебя ебал. Не ебал, но буду. Буду ведь? Антон недоверчиво смотрит сверху-вниз на склонившегося над его руками доктора Тутболитто, а Арс только глазами в него стреляет, мол: будешь-будешь, если я тебя сейчас не прибью. — Идиот. Какой мне достался идиот, Господи. — Ну не такой уж я и бог. Так — стремлюсь к этому. Арсений на это недовольно цокает языком. Ишь какой выискался. Ну не говорить же ему, что этот тип пиздел не про него самого, а про Сеньку. Обычно Шастуну похуй, вот реально — большими буквами похуй, но тут руки сами потянулись прописать в обнаглевшее ебло.

***

Антон, тихо матерясь себе под нос, стряхивает с Арсения горы снега. Воскресенье. День. Парк. Сеньке приспичивает поваляться в снегу и напихать его Шастуну за шиворот, но получается всё как-то наоборот, и Попов сейчас напоминает огромный привлекательный сугроб, который так и хочется отогреть в уютной домашней обстановке. Но вместо этого Тоха старательно стряхивает с него всё это добро, пока Арс прыгает и тем самым пытается помочь. Больше мешает, конечно, но он улыбается так ярко, что Антон не решается его остановить. Может хоть с ботинок так снег отлетит? А то ведь заболеет, придурок. Уж Шаст его знает: чуть перемёрз — тащите малиновое варенье. Знает и молчит, потому что не хочет портить день причитаниями в стиле злобной мамки, помешанной на я-же-говорила. Уж больно весело сейчас. Антон даже начинает нормально, полной грудью дышать, несмотря на мороз. Это ли не счастье? Они вместе уже месяц, и за этот месяц Антон на «ура» учится встряхивать и отряхивать Сеньку, когда надо и когда не совсем надо, а то ведь помрёт. Не дай Бог, конечно, но лучше не рисковать. — Ты как кокаиновый дилер, — Антон разворачивает его к себе лицом и убирает последние снежинки с меха на куртке. А Арсений только губы на морозе облизывает. Ебанат. Корочки же будут! — Ага. Отсыпать бы тебе, но рука не поднимается. Антон фыркает и уже хочет ответочку кинуть, но видит, как взгляд Арсения залипает где-то в стороне. Охуеть теперь. Они типа на свиданке, если кто-то тут забыл, а он на чужих мужиков косится — и даже не одним глазом, двумя! Его физиономию в этот момент нужно сфоткать разместить под определением слова «обнаглел». Шастун туда же смотрит и узнает: машину эту выёбистую, шмот на пацане дорогущий и манеру пускать людям дым прямо в рожу, когда курит. Бывший Сенькин. Или кто он там ему? Антона ебёт это что ли? На самом деле ещё как ебёт. Умеючи со вкусом поёбывает, каждым толчком попадая по сердцу. По простате было бы уж слишком приятно, а у него тут боль вроде как. — Охуел? — Антоха выплёвывает это быстро и резко, будто боится передумать. У него уже давно не выходит так с ним говорить — получается добрее, ласковее что ли, чем с другими людьми. Но не сегодня, блять. Не в этот ебучий раз. Хуй знает, почему он в принципе так бесится: ну посмотрел и посмотрел, чё такого-то? Он и сам много по кому глазами бегает, но тут мозги не работают вообще. Тут просто хочется. Хочется, чтобы только на него смотрел. Хочется, чтобы только его видел. Чтобы за ручки в укромном месте держаться и никаких бывших в радиусе километра. Нахуй надо. — Да я просто посмотрел, что ты… — Ага, блять. Просто посмотрел он. — Антон… Антон с каким-то необъяснимым удовольствием слышит, как Попов за ним бежит по хрустящему свежему снегу.

***

Антон не может сдержаться и улыбается, наблюдая, как Сенька греет замерзшие пальцы, обхватив чашку горячего чая. С лимоном. Смотрится эстетично и пахнет заебись. Попов за ним до самой квартиры увязывается, так что приходится впустить, кинуть промокшую одежду на батарею и вручить чаёк. Чисто из любви к ближнему своему. О да. Антон и сам делает несколько глотков, чувствуя, как тепло и спокойно ему становится. Он тоже, оказывается, до последней косточки промёрз, просто из-за психа своего не заметил. Сенька трёт лоб и взмокшую помятую шапкой чёлку. Явно мнется и не знает, с чего начать, а Антон кидает в рот конфетку и не торопит, что-то подсказывает, что ничего пиздецового он не услышит. Да и что там может быть? Детские поцелуи в тачке? Это уж Антон как-нибудь переживёт. Остальное? А остальное с Арсением ну никак не вяжется. — Не было у нас с ним ничего. Друзья мы. Бывшие. Поругались так глупо, но это вообще сейчас не важно. Я с тобою хочу. Ты мне всегда нравился. Тош… Он на Антошку своими большими пронзительными глазами смотрит, и Шастун нахуй в пизду летит от переизбытка чувств. В пизду. Просто в пизду такое. — Ты мне веришь, Тош? Не злишься? Он серьёзно сейчас? Злится? На него? На Сеньку?

***

Если бы Антону ещё пару месяцев назад сказали, что он будет кайфовать с простого «потискаться», он бы комично поиграл бровями и послал нахуй, но сейчас… Он лежит, обнимает Арсения со спины, забираясь руками под кофту, пока Попов чистит им мандарины и комментирует вызубренного наизусть «Гринча». В комнате темно, и только шторка-гирлянда пытается это хоть как-то исправить. Атмосферно, надо сказать. Сгодится для снимка в «Инстаграм», но рука к телефону не тянется. Антон вжимается носом в его шею и начинает ласково водить, чувствуя, как Арсений нервничает и сжимается, у него мурашки по телу бегают и уже от этого дыбом встают волоски. Он гладит живот и вверх рукой поднимается, выцеловывая шею и косточки-позвонки, до которых дотягивается. Хочется от кофты избавиться, но торопить события ему тоже не в кайф. Арсений сильнее к груди Антона прижимается, и этого ему достаточно. Пока ему этого достаточно. А ещё он руку протягивает и кормит его мандаринкой, буквально заталкивая в него Новый год. Потому что с Сенькой Антон готов терпеть и ёлку, и выбор подарков, и танец маленьких утят, и пять минут перед речью президента. Это даже в радость будет, если его под бой курантов нежно поцелуют и пообещают всегда любить. А потом снова поцелуют. И лучше не просто пообещают, а выполнят. — Сень, ты знаешь, — Антон наклоняется к его уху и шепчет медленно и ласково, будто не говорит, а эротический рассказ своими губами пишет, заставляя Арса от предвкушения облизывать губы, — я очень тебя люблю. Правда. Хочется развернуть его к себе лицом, чтобы глаза видеть, но почему-то не хватает смелости, но зато у него есть неровное дыхание, бьющееся под ладонью сердце и то, как Сенька еле заметно дрожит. — И я люблю тебя, Шастун, — он его руку ловит и переплетает их пальцы, сжимая крепко-крепко, потому что так хорошо. Охуенно просто. И парень у него охуенный. — Тебе так нравится моя фамилия? — Ага, хочу её себе. Антон приподнимается и нависает сверху, любуясь счастливым лицом в бликах разноцветных огоньков. Они мешают насладиться картинкой полностью, но это даже прикольно. Есть в этом что-то такое — праздничное. Шастун ожидает, что ему сейчас упрутся руками в грудь и заявят, что «не сейчас, братан», но этого не происходит, поэтому Тоха медленно наклоняется, наблюдая, как расширяются сенькины зрачки. Аккуратно. Он всё делает аккуратно. Проводит носом по щеке, оглаживая рукой ребра под кофтой, а потом втягивает его в поцелуй, неспешно прикасаясь языком к языку, ощущая, как к нему всем телом тянутся. Он ласково очерчивает языком губы, зубы, не позволяя пуститься во все тяжкие. Пальцы оттягивают арсеньевы волосы, заставляя выгнуть голову и открыть рот совершенно под другим углом. И уже тогда… тогда можно. Вот теперь пора. Он бы урчал, скулил и нежился, но слишком занят пропихиванием языка в чужую глотку. И его с одуряющей готовностью, блять, пускают. Правда ненадолго. Потом он нежно втягивает то одну губу, то другую, мучая их обоих. — Дай-ка сюда. Антон разрывает поцелуй, садится, тянет его на себя и стаскивает с него кофту. Любуется — кожа, слишком много открывшейся кожи. Слишком. Слишком много этого слишком. — Тормози меня, когда захочешь, ладно? Потому что нахуй надо, когда терпят, чтобы не обидеть и отношения не потерять. Кто знает, что у него в башке, правильно? Даже девочкам не всем нравится, а тут как бы ну… — Я не захочу. Всё-таки просто его потискать Антону не хватает. Семнадцать лет это не хухры-мухры, лол. Он снова Попова на подушки укладывает и целует, но на этот раз сразу глубоко и с напором. И это приятно. Целоваться с ним приятно, перебирая волосы, отстраняясь и опаляя красные щёки горячим дыханием, наслаждаясь тем, как у него от нетерпения ярко горят глаза, и он ёрзает под ним, намеренно выгибаясь в пояснице. Вот это отличники пошли. Стыд! Шастун чувствует, как его обхватывают ногами с двух сторон, сильнее вжимая в своё тело. Охуеть. Антон отстраняется, гладит его лицо, целуетцелуетцелует, целует везде — щеки, нос, губы, подбородок, который Попов так любит надменно задирать вверх, когда задачки по физике у доски решает. — Только не бойся, ладно? Хочется сказать, что больно не будет, но они договорились друг другу не пиздеть. Так что Антон терпеливо держит язык за зубами, готовый в любой момент дёрнуться и отсюда нахер сбежать, потому что доверчивый взгляд подкупает, и он боится налажать. — А я и не боюсь, Тош. Чего мне бояться? Я статьи читал, я… — Блять, Сень, ты и здесь со своей наукой. — Вообще-то… — Вообще-то помолчи. И открой рот правильно. Шастун аккуратно по его верхней губе языком проводит, и Арс как будто с цепи срывается, хватает его за шею и заставляет лизаться — натурально лизаться! по-взрослому. Хуя се новости, сенсации и неожиданности. Целует глубже, но не слишком, просто с каждой секундой всё глубже и глубже, проникая языком в рот. И это какая-то извращенная пытка, ей-богу, но пытка, от которой очень хорошо. Очень-очень. Арсений под ним, кажется, даже дышать перестаёт, пальцы уже не так сильно давят на шею и затылок, у него закрыты глаза и красиво дрожат ресницы. Магия. Магия, которую Антон почему-то решает разрушить. — Надо было в аптеку сходить, у меня… — Я сейчас сам схожу. Пешочком в мир иной. Давай уже так. Антон сильно в его шею носом вжимается, жадно глотая запах и тепло тела, в которые хочется укутаться и никогда не вставать. Но он сползает вниз, стаскивая с Сеньки джинсы вместе с бельём. Ему не надо на лицо его смотреть, чтобы понять, как сильно Арсений такого смущается. Он хочет этого, да — это, блять, по его члену видно, но это не отменяет того, что он к такой хуйне не привык. Антон укрывает себя и его пледом, с трудом разбирая доносящееся до ушей «спасибо». Он обводит языком его соски, пока Попов сильнее раздвигает ноги, позволяя удобнее устроиться между ними. Антон выцеловывает его ребра, каждую чертову косточку. Ему жарко. Под пледом очень жарко, но он не решается его стащить. Шастуну расслабленность Сеньки важнее. Презервативы. У него нет их, зато есть целая упаковка смазки, которую он недавно прикупил, а о резинках по глупости не подумал. Бывает, чё. Он находит её в рюкзаке (так и не выложил), забирается обратно под плед и щедро выдавливает на пальцы. Растирает и разогревает прохладный гель. Но на самом деле оттягивает момент, боится сделать больно и навредить, да и просто… Арсению в принципе может не понравиться. Шастун не романтичная пездючка, но в любом деле главное, чтобы процесс хотя бы в какой-то степени понравился сразу. Люди же не мазохисты в большинстве своём. Тоха кусает его за тазовую косточку, отвлекая, а сам медленно проталкивает первый палец, прислушиваясь к ощущениям Арсения. Он вздрагивает, дышит как-то не так, но в целом удрать не пытается. Радует. Когда он добавляет второй, то берёт головку в рот, добавляя к этому делу язык. У него опыта как такового нет — баловство одно по пьяни, но он реально старается: не может горло расслабить, себя перебороть и до конца в глотку член пропустить, но Сенька вообще-то не жалуется. Он сильнее сжимает губы, двигаясь, даже меньше чем наполовину длины, но в этот же момент ритмично насаживает его на пальцы. Арсений расслабляется, стонет красиво и вполне осознанно подаётся бёдрами к руке. Третий. Он чуть сжимается и пытается отползти, но Шастун его тормозит, открывает рот, чтобы на этот раз использовать его по назначению: шепчет романтичную расслабляющую хуету и это к его счастью и удивлению работает. Если бы не сработало, он бы отвалил. Арсений гибкий, Арсений красивый, а ещё он очень чувствительный и реагирующий буквально на всё: на поцелуи внизу живота, на покусывания и особенно на язык, собирающий капли смазки. Он выдавливает на ладонь новую порцию спасающей жопы штуковины, растирает её по члену и шумно дышит через нос, потому что его уже переёбывает от ощущений. А они ещё даже не начали… Сенька его находит руками и тянет, укладывая на себя, а у Шастуна чувство такое дурацкое, будто он ни жив, и ни мёртв. Он может только в его живот рожей уткнуться и мысленно считать до пяти, пока пальцы приятно сжимают волосы, возвращая в суровую реальность. Первый толчок — это, блять, сам ад. И если даже Шастуну неприятно от узости, то ему страшно представить, что испытывает Арсений — пыхтит и впивается в его спину ногтями. Они смотрят друг на друга в темноте: Антон с поддержкой и участием, а Сенька с молчаливым, но жутко красноречивым «какого хуя» вопросом. Он начинает медленно двигаться, когда Арсу удаётся привыкнуть, расслабиться и перестать со всей дури царапаться. Антон не против, но это — признак того, что всё хорошо. И ему уже не так больно, как раньше. Он двигается ритмично, но нехватка опыта сказывается — почти не попадает по той самой точке, от которой изо рта Арсения вылетает ласкающее слух громкое «ах», но Тоха компенсирует это ласковыми касаниями губ куда придётся, чаще всего в шею. Он не сдерживается и пару раз всасывает в рот кожу, не думая о последствиях. Да и что тут такого? Наденет что-нибудь под горло да и всё. Секс длится не долго, Антона просто на это, ну как в порнухе, не хватает, он даже не успевает вовремя достать — всё происходит слишком, блять, быстро, поэтому кончает внутрь, без сил утыкаясь Сеньке в шею. Он обхватывает его член рукой, додрачивает, наслаждаясь скуляще-молящим и сбивчивым «Антон… я… сейчас...». Он укладывает Арсения к себе на грудь, целуя куда-то в макушку. Ему, определённо, так хорошо ещё никогда не было. Так хорошо с правильным и нужным человеком. Чудеса случаются под Новый год. Главное в них верить. Но не чудеса физиологии. Не-а. — Я не скорострел, я просто сэкономил наше время. — Ты долбоёб. — Ну и это тоже. С кем поведёшься, от того и наберёшься, блять.