Blowjob

— I'm so sorry, Potter! — и там, где только что была его кудрявая голова с беспокойными глазами-кляксами, теперь виднелась только серая стена парковки. Борис рухнул на колени. — Я… — он шмыгнул носом, и голос его прервался, — Украл у тебя самое дорогое. Ты был так добр ко мне, и ты любил меня, я знаю, любил. Всегда. Я это чувствовал. А я… Котку… картина… — он подавился всхлипом, — Я последний ублюдок… — Встань, Боря, — дрожащим голосом сказал я. В ответ белые ухоженные пальцы с короткими ногтями царапнули ширинку моих брюк: — Я хочу отсосать тебе. Сердце пропустило удар, а потом одним мощным движением толкнуло всю кровь, что была в нём, к низу живота, член тотчас встал под его рукой, топорща ткань. Я всегда шёл за ним, у него на поводу, на поводке, как щенок на привязи, вёлся на самые безумные, идиотские и опасные его затеи. И вот, он вырос в холёного наркобарона с тихим властным голосом и отточенными движениями, которого люди слушались с полувзгляда, но остался для меня тем, кем был всегда. Возьми же его в рот, Господи, Боря! И как тут оттолкнуть или сказать, что не хочу, если я хотел этого, чёрт его дери, всегда! Все эти годы: когда просыпался по утрам в мокрых трусах с мыслями о нём; когда дрочил в юности, думая о девчонках из порно, хотя знал, что в тот самый момент, когда чаша переполнится, подтолкнуть её к краю могут только эти чёрные с наглецой глаза, глядящие из омута памяти — и я вспоминал о нём тогда. Холёная узкая рука расстегнула молнию, и меня шарахнуло так, будто я взялся за оголённый провод. — Я виноват… — брюки с бельём съезжают к коленям, — И хочу искупить это… Член пульсирует от толчков крови, кровь шумит в ушах, я опускаю веки. Хватит притворяться, Тео, говорю я себе. Хватит, мать его, себе врать. — Знаю, ты хочешь: ты просил меня там, в Вегасе, когда был совсем v govno. Тёплые губы аккуратно касаются головки, широкий влажный язык проходится по члену от основания до конца. -Да… — замычал я, запуская руку в его чуть влажные кудри. Что-то зудело на краю сознания, мешало, но губы Бориса были мягким и удивительно нежными, как у мальчишки, будто и не было всех этих лет, и вместо серых стен парковки нас со всех сторон обступала душная невадская ночь. Маленькая горячая рука опустилась на мои яйца, звякнули друг о друга кольца, холодя кожу металлом. Сырой ветер с канала овевал горящее тело, ерошил чёрные кудри. А Борис уже насаживался вовсю, давясь влажными всхлипами, пропуская в горло. Боже, как он сосал! Да ни одна шлюха из всех, что были у меня, даже и не приблизилась бы к такому! Я трахал его рот, стонал уже вовсю, и наши стоны сливались и, отдаваясь эхом от кафельных стен, возвращались обратно к нам. Мы эхо… Мы долгое эхо друг друга. Я опустил глаза, и тут, словно почувствовав, Борис поднял свои, не вынимая изо рта мой член, будто говорил: «Smotri na menya!» Я застыл: щёки и грудь его в вырезе расстёгнутой рубашки были покрыты красными пятнами румянца, по щекам бежали мокрые дорожки, глаза были огромными и влажными, как будто наполненные слезами до краёв, рот горел, с губ тянулась ниточка слюны, брови-чайки надломились. Я понял, что больше не могу, и отпустил тормоза: взял его голову обеими руками и толкнул к себе, насаживая его до упора, протолкнул член в его тёплую мокрую глотку. Вот так, и ещё. Какое-то чувство лавиной поднималось, поступало к горлу: отчаяние, нежность, весёлая злость, безумие, тройка летит с обрыва, занимается пламенем купол собора, Настасья Филипповна бросает деньги в огонь. Я забыл про картину, которая раскрытой лежала рядом с нами на капоте машины, про Сашу и перестрелку, про Пиппу и Хоби, про наркотики, про всё, про себя самого. Я стоял, прислонившись к капоту «Рендж Ровера», расставив ноги, и белая рука в кольцах ласкала мне промежность, а вторая сжимала ягодицу. Чёрное роскошное пальто Бориса было всё в пыли, как грязная тряпка, по красному лицу катились слёзы, волосы взмокли от пота, ему было трудно дышать. Ещё один толчок, ещё… — Боря, я сейчас… Мокро от слюны и слёз, стопу свело судорогой, колени дрожали так, что ещё немного и я, обессилев, рухну рядом с ним. Я, запрокинув голову, смотрел на висящий над головой фонарь: белый круг света туманился, набухал, всё больше расплывался, и вдруг ударил меня что есть силы по голове: в глазах вспыхнули искры, а в животе словно хрустнула и надломилась ампула с тёплым сладким эликсиром, который пролился на все раны моей души, на сердце, сведённое вечной судорогой горя. Я не сразу понял, что кончаю: — Боря! Я попытался отстраниться, дёрнулся куда-то вбок, но он только сильнее прижал меня к себе, проглотил всё до капли, и, вздрогнув всем телом, вытер рот рукой. Потом он встал и, отвернувшись, закурил. Я видел, как дрожит в сумерках огонёк сигареты: руки у Бориса заметно тряслись. Он молчал. Как и всегда после наших ночей в Вегасе, он не сказал ни слова, да и нужны ли они были, эти слова? Голова гудела так, будто меня ударили чем-то тяжёлым, я нежился в облаке послеоргазменного тепла, не желая покидать его. Господи, как же хорошо, когда ни одной мысли нет в этой проклятой голове! Но тут меня словно укусило что-то: я почувствовал на себе чей-то чужой пристальный взгляд, который подцепил меня, как рыбёшку на спиннинг, и выдернул из блаженства: на нас кто-то смотрит! Я отмер, вздрогнул, огляделся, но никого не увидел. — Штаны надень, а то яйца простудишь. — охрипшим голосом сказал Борис и не глядя перебросил мне пачку сигарет. К нему вернулась его собранная властность. Я поймал пачку и хотел было прикурить, но тут совсем близко услышал щелчок. За долю секунды я всё понял, и меня прошиб холодный пот, потому что даже в самом невменяемом состоянии я узнал бы этот звук: щелчок предохранителя, с которым пистолет был представлен к чернокудрой голове. — С Рождеством! — раздался спокойный приветливый голос с американским выговором. — Я смотрю, горячо тут у вас.