Нет, этого не может быть

В жизни каждого человека бывают моменты полного отчуждения. Реальности, проблем, здравого смысла, истины. Каждый хоть раз, да говорил себе: «Нет, этого не может быть». Так говорил себе Чонгук каждый раз, когда после очередного завершенного тура он смотрел на Тэхена. Он говорил себе каждый раз, залпом допивая красное вино. Он делал большие глотки, посматривая на парня, чьё существование создавало внутри бурю эмоций, сносящие все возможные и невозможные рамки сознания. Чонгук смотрел на бедра — красивые, чуть угловатые, облаченные в черные брюки и заключенные в «объятия» тугого кожаного ремня. Он переводил взгляд, старался всячески избегать чувства, которое то и дело жгло где-то в груди, струёй горячей лавы стекало ниже. Топило. Красивый, грациозный, медленно скользит сквозь толпу друзей и знакомых с бокалом шампанского вглубь зала. Улыбается, как и всегда, всем, сверкает своими глубокими и ахуеть какими красивыми глазами; почти плывет сейчас к Намджуну и Сокджину и даже не догадывается, как в этот самый момент где-то умирает один глупый мальчишка. Мальчишка, чьи мысли путаются, превращаются в клубок из сомнений и похотливых желаний: вот его руки скользят по бёдрам, медленно очерчивают красивую дугу, спускаются ниже. Каждый изгиб, каждый сантиметр кажутся столь прекрасными, столь желанными, что сводит скулы. Чонгук жмурится сильнее, чтобы сбросить это наваждение, чтобы вновь посмотреть на хена трезвым взглядом, тем самым — преданного тонсена, верного друга. Он стискивает зубы, сжимает челюсти до боли, лишь бы не произнести слова, что крутятся на языке. Хочу. «Хочу до такой степени, что по венам струится не кровь — горючая жидкость. Смесь из самых опасных веществ, что взорвут меня, разнесут на мелкие кусочки. Это сводит с ума». Голос, глаза, руки, незаметные прикосновения — все это одновременно больно и так хорошо, так приятно. Гонит из головы все эти мысли, ведь он — друг. Почти семья, брат. Человек, рядом с которым можно быть собой, не задумываясь о том, что о тебе подумают. Человек, слова которого интерпретируешь правильно, без какого-то двойного дна, потому что он — это он, тот самый друг — Ким Тэхен. Тот самый человек, что помог раскрыться перед дебютом, тот самый старший наставник, что вечерами напролет болтал с ним, помогал, поддерживал, давал советы. Именно Ким Тэхен был рядом с Чонгуком в его сложный ёбаный пубертатный период и не дал свихнуться от спермотоксикоза. Именно Ким Тэхен помог мальчишке раскрыться, стать тем, кем он является сейчас. И в тот самый вечер, когда мысли путаются с парами алкоголя, когда руки путаются в тугих пуговицах чёрной рубашки, Чонгук теряет голову. Ту самую, что позволяла до этой минуты сохранять самообладание, трезвость ума и ясность памяти. Он теряется в запахах: тела, дорогого парфюма и крепкого алкоголя. Исчезает. Тонет в себе, в своих низменных желаниях. Стесняется. Корить себя за безрассудность он будет позже, возможно, завтра, когда будет беглым взглядом осматривать яркие царапины на спине и бедрах. Когда будет задерживать дыхание, медленно проводя кончиками пальцев по яркому алому засосу на изгибе шеи. А сейчас он тонет, медленно задыхается в глубоком поцелуе. В вязкой слюне, что тянется по подбородку, являясь простым исходом страсти, показателем чувственности. Он стонет глубоко и низко в чужие губы, ощущая на шероховатом языке чужой. Чужой и такой родной. Медленно, холодной змеей рука Тэхена тянется по спине, очерчивая изгибы упругих мышц, касается подрагивающих от тяжелого дыхания ребер. Тэхен чувствует его всего — желающего, страстного, изнемогающего от простой пьяной похоти. Друга. Почти брата. Неудобный диван, грубое желтое освещение дешевого отеля, шум дороги, смех из соседнего номера — все это такая глупость, такая неряшливая деталь, брошенная этой ночью в порыве безудержной страсти и завтрашнего стыда. Трясущимися пальцами Чонгук тянется по худощавой груди старшего, царапает кончиками пальцев медовую кожу, выдыхая слова не то благодарности, не то извинений, ведь эта ночь — самая неловкая на свете. Он касается губами шеи, ключиц, опаляет дыханием кожу на груди там, где совсем недавно оставлял тонкую полоску царапины. Он слизывает алые капельки, чуть поступающие и скользящие по рваной ранке. Солоноватая, с привкусом греха кровь оседает где-то на глотке, а страсть — на сердце. Она охватывает разум, затмевает, заставляет попрощаться с рассудком. Рука, что трясется мелко, медленно скользит под кромку тугих джинс, охватывает возбуждение. Хорошо. Естественно. Правильно. Аккуратный член Тэхена ложится в руку и немедленно становится еще тверже, пульсирует. Чонгук ощущает, как хрупкое тело старшего начинает медленно расплываться под ним, становится податливым и таким послушным. Тэхен млеет в руках младшего, наслаждается. Кожа о кожу, теплое дыхание и поцелуи. Чуть податься бедрами вперед, заставляя член чуть чаще скользить в твердой ладони — так правильно. Тэхен сейчас не видит в этом ничего плохого. Как и в том, чтобы прошептать на покрасневшее ухо: — Я хочу тебя. И он действительно хочет Чонгука, потому что он настойчив. Он прекрасен и безмерно заботлив. Он во всей своей сущности красив. В прикосновениях, в словах, в движениях, в поступках. Он дрочит не так, словно хочет закончить это здесь и сейчас, а так, будто Тэхен — самое дорогое и желанное существо на планете. Банановое молочко, внимание родных, любовь близких? Все это сейчас в одном человеке и принимает какую-то сюрреалистическую форму. Форму извращенную: секса, желания, похоти. Дрочить Тэхену хорошо. Слушать его глубокое и такое тяжелое дыхание — хорошо. Шептать на ухо: «Еще. Громче, хен», — так охуенно, что у Чонгука едет крыша. Она уезжает в тот момент, когда Тэхен рукой своей горячей достает из чонгуковых боксеров его член и медленно ведет к своему. Он чувствует соприкосновение кожей. Чувствует вибрацию, что исходит от старшего, чувствует тот жар, которым можно испепелить ближайшие несколько улиц, чувствует естественную смазку, которой старший сейчас переполнен. Чонгук чувствует, как под ним дрожит Тэхен, чьи пальцы неосторожно переплетаются с его в попытке достичь максимальной близости. Тесно. Между ними тесно. На этом блядском диване блядского номера — тесно. Слишком громко стучит сердце, когда Чонгук спускается ниже, закусывая кожу на животе. Больно. До ярких отметин. Он тянется ниже, медленно скользит языком, сильнее спуская джинсы с тэхеновых бедер. Глубокий вдох. Выдох. У обоих на секунду замирает пульс, позволяя шуму ночной улицы просочиться в комнату. — Г-гукки, — заикаясь произносит Тэхен. — Ч-что ты делаешь? — А сам как думаешь? — на выдохе произносит Чонгук и медленно берет головку в рот. — Мвпх, — Тэхен тут же выгибается до боли в суставах. Чон берет медленно, ласково обводя кончиком языка головку члена. Заставляет старшего дышать часто, прерывисто, почти на грани. — С-стой, — Тэхен запускает пальцы в густые волосы и медленно выдыхает. — Подожди. Чонгук не слышит. Кровь, что пульсирует по венам, сердце, отбивающее набатом безудержный ритм в ушах, не позволят. Не дадут услышать тщетный скулеж старшего. Тот самый, что просит вернуться к реальности, пытающийся вырваться из плена сладкой похоти. Чонгук не чувствует, как сильно Тэхен оттягивает его черные локоны. Чонгук сосет. Слизывает скатывающуюся нерадивую слюну с подбородка. Вбирает глубоко, почти до основания. Чонгук сосет. Сжимая горячими пальцами нежную кожу бедер. Царапает. — Ах, мфп, да… — стонет Тэхен, когда чувствует скользнувший палец к тугому колечку. — Да… Гукки… Он собирает пальцами простыни, сжимает подушку под головой, старается ухватиться хоть за что-нибудь, потому что — хорошо. Быть в руках Чонгука — хорошо. Его губы — хорошо. Его язык на истекающем в естественной смазке члене — ахуенно. Ким медленно ведет бедрами вперед, позволяя младшему сильнее вобрать свой член. На выдохе стонет свое пошлое: «Трахни меня». Выдыхает и захлебывается. Потому что Чонгук трахает. Он вводит сначала один палец в горячее тело, а затем второй. Отельная смазка с приторным запахом клубники течет по пальцам, растекаясь по уже и без того нечистым простыням; следы страсти не заставляют себя ждать. Тэхен стонет, глубоко дышит, стараясь не закричать от боли, что пронзает до самых кончиков пальцев. — Мпфх, да… пожалуйста, глубже… Вставь его. Чонгука просить долго не нужно, не стоит. Чонгук сам знает чего хочет, сам знает, как нужно. Нужно сначала медленно, осторожно, а затем чуть грубее, до пошлого звука кожи о кожу. До стесняющего. До дерзкого. До страстного: «Ещё». Он входит быстро, трахая мягкое тело, вырывая из него стоны удовольствия и жадные всхлипы. Чонгук дышит так часто, что кажется вот-вот и задохнется сам. Но дыхание Тэхена, что под ним бьется раненой птицей, куда приятнее. Его ласковое: «Да», его пошлое: «Трахай», его нетерпеливое: «Я сейчас». Каждое слово, каждый звук доводит до изнеможения. До предела. Заставляют сжать зубы, чтобы дождаться, пока пика достигнет старший. Тэхен кончает обильно, находясь своим языком глубоко в глотке Чонгука. Кончает на выдохе с протяжным: «Да-а-а-а». Кончает с громким: «Чонгук», — на губах. Горячая кожа, мокрые простыни, тяжелое дыхание. Он беспорядочно водит своим языком по губам младшего, целует мокро, пошло. Облизывает язык Чонгука и чувствует, как тот изливается в презерватив следом. Мелкой дрожью пробивает тело младшего, заставляя довольно улыбнуться и обессиленно повалиться на постель. Стыд, вопросы и смущение они оставят на завтра. Сегодня: глубокие поцелуи, прерывистое дыхание, один воздух на двоих. В жизни каждого человека бывают моменты полного отчуждения. Реальности, проблем, здравого смысла, истины. Каждый хоть раз, да говорил себе: «Нет, этого не может быть». Так думает Чонгук, открывая глаза в дешевом номере отеля, вслушиваясь в шум улицы за окном, всматриваясь в лицо друга, что беззаботно вдыхает воздух, пропитанный самой бесстыдной ночью в их жизни. Так говорит себе Чонгук, ведя костяшками пальцев по покрасневшей щеке друга. «Нет, этого не может быть».